Теория литературы. Текстология | Филологический аспект №05 (133) Май 2026

Особенности дефиниции "Историческое сознание" в междисциплинарном дискурсе

Дельвиг Наталья Андреевна
доцент кафедры "Иностранные языки", ФГАОУ ВО "Севастопольский государственный университет, РФ, г. Севастополь, natad1313@yandex.ru, SPIN-код:7982-5561, AuthorID: 914127
Павлова Татьяна Александровна
старший преподаватель кафедры «Иностранных языков», ФГАОУ ВО «Севастопольский государственный университет», РФ, г. Севастополь, tatyana_bokhan@mail.ru, SPIN-код: 7527-6320, AuthorID: 1021052
Семенюта Андрей Викторович
преподаватель цикловой комиссии судомеханических дисциплин Морского колледжа ФГАОУ ВО «Севастопольский государственный университет», РФ, г. Севастополь, avsemenyuta@mail.sevsu.ru
Стадник Анна Алексеевна
преподаватель кафедры «Иностранных языков» ФГАОУ ВО «Севастопольский государственный университет», РФ, г. Севастополь, anuta-sta@yandex.ru, SPIN-код: 5935-3422, AuthorID: 1346034
Еремина Юлия Юрьевна
преподаватель кафедры «Иностранных языков» ФГАОУ ВО «Севастопольский государственный университет», РФ, г. Севастополь, juliayeryomina96@gmail.com, SPIN-код: 4444-6323

Аннотация: в статье рассматривается эволюция и специфика определения понятия «историческое сознание» в рамках междисциплинарного подхода, преимущественно в филологическом, философском и историческом дискурсах. Актуальность исследования обусловлена методологическим кризисом гуманитарных наук конца XX века, который привёл к смене понятийного аппарата (переходу от термина «историзм» к «историческому сознанию») и необходимости уточнения инструментария для анализа исторического содержания литературы. Особое внимание уделяется филологическому дискурсу, где термин активно закрепился с 1990-х годов. Показана тесная связь понятия с художественной литературой, которая выступает не только хранителем исторической памяти, но и активным фактором формирования массового исторического сознания через образы и сюжеты. В историографическом блоке прослеживается генезис термина в отечественной науке (М.А. Барг, В.О. Ключевский, Ю.А. Левада) и обосновывается необходимость наделения исторического сознания функцией «морализации». Статья дополнена анализом зарубежных литературных примеров (У. Эко, П. Зюскинд, М. Этвуд, Дж. Барнс), демонстрирующих различные типы исторического сознания.
Ключевые слова: историческое сознание, филологический дискурс, историческая память, историзм, художественная литература, исторический дискурс, морализация.

Delvig Natalia Andreevna
Associate Professor, Department of Foreign Languages, Sevastopol State University, Sevastopol, Russian Federation
Pavlova Tatiana Alexandrovna
Senior Lecturer, Department of Foreign Languages, Sevastopol State University, Sevastopol, Russian Federation
Semenyuta Andrey Viktorovich
Lecturer, Cycle Commission of Ship Mechanical Disciplines Maritime College, Sevastopol State University, Sevastopol, Russian Federation
Stadnik Anna Alekseevna
Lecturer, Department of Foreign Languages, Sevastopol State University, Sevastopol, Russian Federation
Eremina Yulia Yurievna
Lecturer, Department of Foreign Languages, Sevastopol State University, Sevastopol, Russian Federation

Abstract: the article examines the evolution and specificity of the definition of «historical consciousness» within an interdisciplinary framework, primarily in philological, philosophical, and historical discourses. The relevance of the study is determined by the methodological crisis of the humanities in the late 20th century, which led to a shift in the conceptual apparatus (the transition from «historicism» to «historical consciousness») and the need to refine the tools for analyzing the historical content of literature. Special attention is paid to philological discourse, where the term became actively established in the 1990s. The article demonstrates the close connection of the concept with fiction, which acts not only as a repository of historical memory but also as an active factor in shaping mass historical consciousness through images and narratives. The historiographical section traces the genesis of the term in Russian scholarship (M.A. Barg, V.O. Klyuchevsky, Yu.A. Levada) and argues for endowing historical consciousness with a "moralization" function. The article is supplemented with an analysis of foreign literary examples (U. Eco, P. Süskind, M. Atwood, J. Barnes) that illustrate different types of historical consciousness.
Keywords: historical consciousness, philological discourse, historical memory, historicism, fiction, historical discourse, moralization, interdisciplinary approach, narrative.

В современной гуманитарной науке понятие «историческое сознание» традиционно разрабатывалось в рамках социальной философии и историографии, где оно понималось преимущественно как форма общественной памяти и способ осмысления прошлого. Однако при переносе этого термина в филологический дискурс возникает ряд теоретических трудностей. Классический инструментарий, включая принцип историзма, доминировавший в литературоведении на протяжении большей части XX века, оказывается недостаточным для анализа того, как художественная литература не просто отражает, но конструирует, переживает и переосмысливает историческую реальность. Историзм, ориентированный на выявление объективных обстоятельств эпохи в тексте, не охватывает субъективных компонентов – ценностного отношения, эмоционального присвоения прошлого, механизмов формирования идентичности через нарратив. Это создаёт методологический разрыв между историческим знанием и литературным творчеством, требующий уточнения понятийного аппарата филологии.

Актуальность исследования обусловлена методологическим кризисом гуманитарных наук конца XX века, который привёл к смене ключевых категорий и необходимости междисциплинарного синтеза. Кризис проявился в отказе от позитивистского историзма и повороте к нарративным теориям истории (Х. Уайт [8], П. Рикёр [7], Ж. Рансьер [24]), признавшим конструирующую роль языка и сюжета в репрезентации прошлого. В этом контексте понятие «историческое сознание» становится ключевым инструментом анализа того, как литература участвует в производстве и трансляции исторических смыслов.

Новизна данной работы заключается в том, что она представляет собой не просто описание дефиниции «историческое сознание», а систематический анализ этого понятия как операциональной категории, способной преодолеть ограничения историзма. В отличие от предшествующих исследований, где историческое сознание в литературе рассматривалось фрагментарно (через жанр исторического романа или проблему авторской позиции), настоящая работа вводит в филологический оборот такие аспекты, как гибридность исторического художественного дискурса (сочетание факта и вымысла, анализа и эмоции), рецептивный компонент (восприятие истории читателем) и темпоральная структура (взаимодействие прошлого, настоящего и будущего в тексте). Кроме того, в отличие от декларативного характера предшествующих формулировок, данная статья предлагает не всеобъемлющую теоретическую модель, а систематический обзор, закладывающий основу для такой модели.

Цель настоящей работы – выявить особенности дефиниции «историческое сознание» в междисциплинарном, и прежде всего филологическом, дискурсе, определить её эволюцию, структурные компоненты и эвристический потенциал для анализа художественных текстов.

Исследование базируется на комплексе методов, обеспечивающих междисциплинарный характер анализа: историко-генетический метод – позволяет проследить эволюцию понятия «историческое сознание» от трудов историков XIX века до современных филологических исследований; понятийно-терминологический анализ – применяется для уточнения содержания и границ понятия, для отграничения его от смежных категорий («историческая память», «историзм», «социальная память»); дискурс-анализ – даёт возможность рассматривать литературные тексты как участников исторического дискурса, выявляя механизмы нарративного конструирования прошлого (вслед за М. Фуко и Х. Уайтом [8]); сравнительный метод – используется для сопоставления различных типов исторического сознания в произведениях У. Эко [26], П. Зюскинда [27], М. Этвуд [28] и Дж. Барнса [29]; системный анализ – обеспечивает целостный взгляд на историческое сознание как на многоуровневое явление, сочетающее когнитивные, эмоциональные, ценностные и регулятивные компоненты. Применение указанных методов в совокупности позволяет преодолеть описательный характер, присущий традиционному истористскому подходу, и перейти к модели, учитывающей субъективные, аксиологические и нарративные механизмы конструирования прошлого в литературе.

Прежде чем перейти к собственно филологическому анализу, необходимо обратиться к генезису понятия в отечественной науке. Несмотря на то, что термин «историческое сознание» прочно вошёл в филологический дискурс лишь в 1990-е годы, его философские и историографические корни уходят в более ранний период. Именно в рамках социальной философии и исторической науки впервые были поставлены вопросы о природе, структуре и функциях данного феномена, что создало теоретическую базу для последующей рецепции в литературоведении.

В отечественной философии одним из первых термин «историческое сознание» ввёл М.А. Барг в 1962 году. По его определению, историческое сознание – это форма общественного сознания, в которой совмещены все три модуса исторического времени: прошлое, настоящее и будущее [1, с. 47–58]. Это определение стало фундаментальным, поскольку подчеркнуло не только ретроспективную, но и прогностическую функцию сознания.

В поле исторической науки явление изучалось В.О. Ключевским и Н.И. Кареевым. Однако анализ их трудов свидетельствует, что они не ставили задачу строго научно эксплицировать сущность этого понятия, а использовали его в качестве вспомогательного при обсуждении других теоретических вопросов. Большинство учёных сходились во мнении, что историческим сознанием можно считать «историческое чувство» общества или индивида. В.О. Ключевский отмечал: «помнить события прошлого – это одно, а знать – другое»; это означает, что память сохраняет символы прошлого, не создавая устойчивой связи прошлого и настоящего [2, с. 364–366], тогда как историческое сознание формирует глубокую внутреннюю установку на понимание, оценку и перспективное видение событий.

Известные советские исследователи Ю.А. Левада и В.П. Яковлев отождествляли историческое сознание с «социальной памятью» [3, с. 191]. Ю.А. Левада писал: «В каждую эпоху историческое сознание представляет собой определённую систему взаимодействия “практических” и “теоретических” форм социальной памяти». Однако, как справедливо отмечают современные исследователи (Л.П. Репина [4], И.М. Савельева, А.В. Полетаев [5]), в такой трактовке за историческим сознанием закрепляется лишь право констатировать и фиксировать прошлое, что минимизирует его аксиологическую ценность.

Следуя этой логике, мы считаем целесообразным наделить историческое сознание своего рода морализацией – стремлением не только выработать определённую личностную или коллективную позицию, но и умением убедить окружающих в морально-нравственной необходимости тех или иных действий и поступков. Именно морализаторская функция делает историческое сознание действенным инструментом воспитания и социальной регуляции, что особенно важно для педагогики и литературного образования.

Заявленный междисциплинарный дискурс требует выйти за пределы сугубо филологической перспективы. В социальной философии (М. Хайдеггер, Х.-Г. Гадамер, П. Рикёр) историческое сознание трактуется как способ бытия человека во времени, как условие возможности понимания. Гадамеровское «исторически действенное сознание» (wirkungsgeschichtliches Bewusstsein) подчёркивает, что любой акт понимания опосредован традицией и предрассудками, которые являются не препятствиями, а условиями познания [6]. П. Рикёр в трёхтомном труде «Время и рассказ» развивает идею «нарративной идентичности», согласно которой самопонимание индивида и сообщества формируется через сюжетизацию историй, связывающих прошлое, настоящее и будущее [7].

В историографии лингвистический и нарративный поворот 1970–1980-х годов привёл к пересмотру оснований исторического знания. Х. Уайт в «Метаистории» (1973) показал, что исторические сочинения являются вербальными фикциями, содержание которых в равной мере изобретено и найдено, а форма определяется риторическими фигурами и сюжетными структурами литературных тропов [8]. Ж. Рансьер предложил понятие «политики литературы», утверждая, что распределение чувственного (partage du sensible) определяет, какие события и субъекты достойны быть представленными как исторические [24].

Немецкая традиция мемориальных исследований (Я. Ассман) ввела ключевое различие между культурной памятью и коммуникативной памятью [25]. Согласно Я. Ассману, культурная память объективирована в текстах, ритуалах и памятниках, тогда как коммуникативная память повседневна и ограничена 80–100 годами [25]. Это различие позволяет увидеть, что литература участвует в обоих уровнях: она может быть медиумом культурной памяти (канонические исторические романы) и пространством проработки травматической коммуникативной памяти (постмемориальные нарративы).

В российской науке 2000–2020-х годов сложилось авторитетное направление, представленное Л.П. Репиной, И.М. Савельевой и А.В. Полетаевым. Л.П. Репина определяет историческое сознание как «совокупность представлений, ценностей и установок, опосредующих отношение общества, его групп и индивидов к прошлому и определяющих способы использования исторических образов в настоящем» [4, с. 7–8]. Это определение, явно включающее аксиологическое измерение, согласуется с нашим предложением ввести функцию морализации.

Таким образом, междисциплинарный анализ показывает, что историческое сознание не является однозначным термином, а представляет собой многомерный конструкт, который может изучаться через оптику темпоральности (философия), нарративности (историография), памяти (культурные исследования) и поэтики (филология).

В последние годы проблематика исторического сознания получила конкретизацию в ряде эмпирических и теоретических исследований. Так, В.В. Касьянов [11] рассмотрел историческую память в контексте государственной политики национальной безопасности; М.К. Горшков и Р.Э. Бараш [12] проанализировали историческую память россиян через семейные истории XX века. Специфике исторического сознания молодёжи посвящены работы О.А. Карловой и О.В. Мясоутова [13], А.А. Атаманенко и К.О. Костина [14], а также В.С. Витюнина и К.Ю. Колесниченко [15]. Трансформация памяти о Великой Отечественной войне в разных поколениях исследована А.С. Андреевой и Е.Л. Омельченко [16]. Влияние цифровой среды на историческое сознание проанализировано И.Б. Орловой [17]. П.С. Крючек и В.Н. Сергеев [18] связали историческую память с механизмами формирования национальной идентичности. В.Г. Пичугин и Ж.В. Коробанова [19] рассмотрели историческое сознание в контексте коммуникативных революций, а С.В. Козин и Т.П. Жидяева [20] представили его социологическое измерение. Все эти работы подтверждают междисциплинарный характер понятия и его эвристическую ценность.

В филологическом дискурсе термин «историческое сознание» относится к осознанию человеком своей сопричастности историческому процессу, совокупности исторических представлений, присущих обществу в целом и каждому индивиду в отдельности, а также к оценке и переживанию прошлого, настоящего и будущего. В филологии этот термин стал активно использоваться в 1990-х годах, хотя ранее применялся преимущественно в социально-философском и историческом контекстах. Историческое сознание включает как рациональные, так и эмоциональные компоненты – знания, оценки, ценности и переживания. Оно сочетает индивидуальные качества субъекта и влияние внешних обстоятельств (идеологических, национальных, социальных). В филологии внимание уделяется тому, как эти компоненты отражаются в художественных текстах.

В филологическом категориальном аппарате понятие «историческое сознание» пришло на смену более раннему термину «историзм», который до 1990-х годов был ключевым для анализа исторического в литературе. Историзм понимался как способность писателя изображать конкретные исторические обстоятельства, быт, характеры людей определённой эпохи. Однако он не охватывал субъективную сторону – переживание истории, формирование идентичности через прошлое. Как отмечает Л.П. Репина, «обращение к понятию “историческое сознание” позволяет преодолеть ограниченность когнитивного подхода и включить в анализ механизмы социальной памяти, ценностные ориентации и эмоциональные установки» [4, с. 12]. Трансформация понятий связана с методологическим кризисом гуманитарных наук и необходимостью уточнить инструментарий для изучения исторического содержания литературы.

Историческое сознание тесно связано с художественной литературой, которая выступает одним из ключевых факторов его формирования. Литературные произведения не только хранят историческую память, но и влияют на восприятие прошлого, формируют ценностное отношение к истории. Через художественные образы и сюжеты авторы отражают свои представления об историческом процессе, что воздействует на массовое историческое сознание. Согласно И.М. Савельевой и А.В. Полетаеву, «художественная литература является важнейшим каналом трансляции исторических представлений за пределы профессионального сообщества историков, создавая “нарративные шаблоны”, организующие восприятие прошлого» [5, с. 79].

В филологии историческое сознание изучается в рамках понятия исторического дискурса, который включает не только научные тексты, но и художественные произведения, литературную критику, а также реакции читателей. Исторический художественный дискурс – часть общего исторического дискурса; он включает ретроспективную прозу (историческую, историко-фантастическую, мемуарную), утопии, антиутопии, литературно-критические работы. Гибридность этого дискурса проявляется в смешении документального и вымышленного, аналитического и эмоционального. Вслед за Х. Уайтом [8] можно утверждать, что литературные тексты являются не вторичной иллюстрацией исторической реальности, а одним из способов её конструирования.

Для более полного понимания того, как историческое сознание функционирует в филологическом дискурсе, обратимся к ряду произведений зарубежной литературы XX–XXI веков. Эти примеры демонстрируют разные типы исторического сознания: постмодернистскую иронию, травматическую память, дистопический прогноз и этическую рефлексию.

1. У. Эко, «Имя розы» (1980) [26]. Роман итальянского писателя является классическим примером постмодернистского исторического дискурса. У. Эко не стремится к буквальной реконструкции средневековья, а конструирует его как интеллектуальную головоломку, где история превращается в текст, подлежащий интерпретации. Историческое сознание здесь функционирует на нескольких уровнях: читатель одновременно погружается в средневековую культуру (библиотека, схоластика, инквизиция) и осознаёт условность этой реконструкции. Роман ставит вопрос: возможно ли истинное понимание прошлого, или мы всегда смотрим на него сквозь призму современных концепций? Таким образом, У. Эко демонстрирует критическое историческое сознание, не доверяющее наивному историзму.

2. П. Зюскинд, «Парфюмер» (1985) [27]. Действие романа происходит во Франции XVIII века, однако исторический фон служит не самоцелью, а средством создания особой атмосферы. П. Зюскинд использует исторические реалии (парижские кладбища, цеховые порядки, парфюмерные технологии) для того, чтобы через образ главного героя – одержимого убийцы – показать тёмную сторону Просвещения. Историческое сознание автора проявляется в том, что он отказывается от героизации эпохи, акцентируя её антисанитарию, жестокость и иррационализм. Роман формирует у читателя эмоционально-отрицательное переживание прошлого, разрушая миф о «галантном веке».

3. М. Этвуд, «Рассказ служанки» (1985) [28]. М. Этвуд работает с жанром антиутопии и дистопии, которые являются особой формой исторического сознания – проецированием настоящего в будущее, чтобы переосмыслить прошлое. В «Рассказе служанки» тоталитарная теократия Галаад построена на архаизации, насильственном возврате к «традиционным ценностям» (библейским и пуританским). Читатель через травматический опыт героини осознаёт, как историческая память может быть сфальсифицирована и использована для узурпации власти. М. Этвуд обнажает механизмы манипуляции историческим сознанием – показатель того, как литература может выполнять критическую функцию.

4. Дж. Барнс, «История мира в 10½ главах» (1989) [29]. Дж. Барнс создаёт постмодернистскую пародию на историографию. Роман состоит из фрагментов, которые переосмысляют известные исторические события: Ноев ковчег (глазами древоточца), гибель «Титаника», историю любви и т.д. Дж. Барнс демонстрирует, что любое историческое повествование субъективно и неполно. Его тезис – «история – это не голос фактов, а голос рассказчика» – напрямую коррелирует с филологическим подходом к историческому сознанию. Вместо объективной хроники Дж. Барнс предлагает множественность нарративов, что заставляет читателя рефлексировать о природе исторического знания. Это пример рефлексивного исторического сознания, где главным становится не содержание прошлого, а способы его репрезентации.

5. Х. Мураками, «Норвежский лес» (1987) [30]. В отличие от явных исторических романов, у Х. Мураками историческое сознание проявляется через личную память героев, действия которых разворачиваются в Японии конца 1960-х годов (студенческие протесты, эпоха «экономического чуда»). История здесь не декларируется, но присутствует в фоновом режиме, формируя экзистенциальный контекст. Такой подход демонстрирует имплицитное историческое сознание, где индивидуальная судьба неразрывно связана с духом времени, но не сводится к нему.

Эти примеры из зарубежной литературы показывают, что филологический анализ исторического сознания не ограничивается жанром исторического романа в его классическом виде. Оно может проявляться в антиутопии, постмодернистской игре, травматическом нарративе и даже в лирико-философской прозе. Общим для всех произведений является то, что они не просто изображают историю, а рефлектируют по поводу её познаваемости, аксиологической нагруженности и влияния на современную идентичность.

В современной филологии в рамках изучения исторического сознания выделяются следующие направления: тематический контекст – актуальные концепты и мотивы в исторической и утопической прозе (мотив вины, искупления, циклического возвращения); дискурсивные механизмы воплощения творческого замысла в исторических текстах (смена точек зрения, монтаж документов, архаизация); влияние исторического сознания на поэтику жанров и сюжетные модели (исторический роман, семейная хроника, альтернативная история); рецептивная эстетика – как читатели с разным историческим опытом воспринимают исторические нарративы.

Проведённое исследование позволяет сделать следующие выводы. Дефиниция «историческое сознание» претерпела значительную эволюцию от вспомогательного понятия в трудах историков XIX века (В.О. Ключевский [2], Н.И. Кареев) до самостоятельной категории в философии (М.А. Барг [1]) и, наконец, до операционального инструмента в филологическом дискурсе 1990-х годов. Эта эволюция отражает общий методологический сдвиг в гуманитарных науках: переход от позитивистского историзма, ориентированного на объективные факты, к постмодернистской и феноменологической рефлексии, учитывающей субъективное переживание истории.

Ключевой теоретической проблемой остаётся соотношение исторического сознания и социальной памяти. Дискуссия между Ю.А. Левадой [3] (отождествлявшим их) и В.О. Ключевским [2] (различавшим «помнить» и «знать») разрешается нами в пользу разграничения. Историческое сознание не сводится к памяти, поскольку включает рациональное осмысление, оценку и проекцию в будущее. Мы предлагаем дополнить его функцией морализации – способностью вырабатывать нравственную позицию и убеждать в ней других. Это особенно важно для педагогики, литературного образования и формирования гражданской идентичности.

В филологическом дискурсе историческое сознание приобретает специфические черты: оно анализируется через призму художественных текстов, которые не просто отражают, а конструируют историческую реальность. Литература выступает активным фактором формирования массового исторического сознания, используя механизмы нарратива, эмоционального воздействия и образности. Зарубежные примеры (У. Эко, П. Зюскинд, М. Этвуд, Дж. Барнс, Х. Мураками) демонстрируют различные модусы исторического сознания: постмодернистскую игру, травматическое переживание, дистопическую критику, имплицитный историзм [26-30].

Новизна нашего подхода, несмотря на его обзорный характер, заключается во введении понятий «гибридность исторического художественного дискурса», «рецептивный компонент» и «темпоральная структура» в филологический анализ исторического сознания, а также в привлечении широкого междисциплинарного контекста (от Я. Ассмана и Х. Уайта до Л.П. Репиной и Ж. Рансьера) [25, 8, 4, 24]. Это позволяет преодолеть ограничения традиционного историзма и рассматривать литературу не как иллюстрацию истории, а как самостоятельную форму историописания – то, что Х. Уайт называл «историческим воображением» [8].

Практическая значимость работы состоит в том, что предложенная дефиниция может быть использована при анализе исторической прозы, мемуаристики, утопии и антиутопии, а также в методике преподавания литературы в школе и вузе. Понимание того, как литература формирует историческое сознание, помогает воспитывать у читателей критическое мышление, эмпатию и ответственность за прошлое и будущее.

Перспективы дальнейших исследований мы видим в сравнительном анализе исторического сознания в разных национальных литературах, в изучении цифровых форм исторического нарратива (видеоигры, исторические блоги, подкасты), а также в разработке конкретных методик анализа литературных текстов через призму темпоральных модусов и моральной рефлексии. Особый интерес представляет построение полноценной теоретической модели исторического сознания в филологии, для которой настоящая статья служит подготовительным этапом.

1. Барг М.А. О категории «историческое сознание» // Вопросы истории. 1962. № 12. С. 47–58.
2. Ключевский В.О. Из рукописного архива. Введение в курс лекций по русской историографии второй половины XIX века. Ключевский В.О. Неопубликованные произведения. М.: Наука, 1983. С. 364–366.
3. Левада Ю.А. Историческое сознание и научный метод. Философские проблемы исторической науки / отв. Ред. А.В. Гулыга, Ю.А. Левада. М.: Наука, 1969. С. 168–220.
4. Репина Л.П. Историческое сознание как предмет исследования // Диалог со временем. 2011. Вып. 34. С. 5–20.
5. Савельева И.М., Полетаев А.В. Историческое сознание как проблема историографии // Вектор науки Тольяттинского государственного университета. 2010. № 4 (14). С. 76–82.
6. Гадамер Х.-Г. Истина и метод: основы философской герменевтики / пер. с нем. М.: Прогресс, 1988. 704 с.
7. Рикёр П. Время и рассказ: в 3 т. / пер. с фр. М.; СПб.: Университетская книга, 2000. Т. 1. 313 с.
8. Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века / пер. с англ. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2002. 528 с.
9. Ассман Я. Культурная память: письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / пер. с нем. М.М. Сокольской. М.: Языки славянской культуры, 2004. 368 с.
10. Касьянов В.В. Историческая память и проблемы ее сохранения в контексте государственной политики в области обеспечения национальной безопасности // Гуманитарий Юга России. 2025. Т. 14. № 4. С. 16–27. DOI: 10.18522/2227-8656.2025.4.1.
11. Горшков М.К., Бараш Р.Э. Историческая память современных россиян (история России ХХ века сквозь призму семейных историй) // Социологические исследования. 2024. № 9. С. 125–137. DOI: 10.31857/S0132162524090119.
12. Карлова О.А., Мясоутов О.В. Homo Historicus или Homo Vacuus Memoria: основные тренды и динамика изменений культурно-исторического сознания // ARTE. 2024. № 4. С. 54–63.
13. Атаманенко А.А., Костин К.О. «Время России»: исторические образы как источник политических аналогий в массовом сознании российской молодежи // Социум и власть. 2024. Т. 4. № 102. С. 105–115.
14. Витюнин В.С., Колесниченко К.Ю. Политика памяти в цифровую эпоху: опыт изучения представлений студентов дальневосточных университетов о Победе в Великой Отечественной войне // Известия Восточного института. 2025. № 2. С. 45–53.
15. Андреева А.С., Омельченко Е.Л. День Победы сквозь эпохи: память и практики коммеморации // Социологические исследования. 2025. № 5. С. 3–13.
16. Орлова И.Б. Цифровизация и интерпретации истории // Власть. 2025. Т. 33. № 4. С. 47–54.
17. Крючек П.С., Сергеев В.Н. Историческая память и национальная идентичность: механизмы формирования и социальная значимость // Труды БГТУ. Сер. 6, История, философия. 2025. № 1 (293). С. 5–10.
18. Пичугин В.Г., Коробанова Ж.В. «Конец Истории» и коммуникативные революции: влияние на историческое сознание общества // Социально-гуманитарные знания. 2025. № 2. С. 112–120.
19. Козин С.В., Жидяева Т.П. Историческое сознание современного российского общества (опыт социологического измерения) // Интеракция. Интервью. Интерпретация. 2025. Т. 17. № 1. С. 78–91.
20. Емельянова Т.В., Пастухова Л.С. Историческое сознание российской молодежи в условиях цифровой трансформации // Вестник Московского университета. Серия 12. Политические науки. 2025. № 2. С. 33–45.
21. Леонтьева Е.Ю., Соколова М.В. Образы прошлого в современной литературе: механизмы формирования исторического сознания // Филологические науки. 2024. № 6. С. 88–97.
22. Rancière J. The Politics of Aesthetics: The Distribution of the Sensible / transl. by G. Rockhill. London: Bloomsbury, 2014. 116 p. DOI: 10.5040/9781350284913.
23. Barash R.E. Key Events and Lessons of Russian History in the Views and Assessments of the Contemporary Russians. Socium. 2025. Vol. 2. No. 2. P. 130–143. DOI: 10.62476/soc.22.130.
24. White H. The Content of the Form: Narrative Discourse and Historical Representation. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1987. 244 p.
25. Ricoeur P. Memory, History, Forgetting / transl. by K. Blamey, D. Pellauer. Chicago: University of Chicago Press, 2004. 642 p.

Список источников (художественная литература и ненаучные издания)

26. Эко У. Имя розы / пер. с ит. М.: Симпозиум, 1998. 688 с.
27. Зюскинд П. Парфюмер / пер. с нем. М.: Азбука, 2006. 352 с.
28. Этвуд М. Рассказ служанки / пер. с англ. М.: Эксмо, 2017. 416 с.
29. Барнс Дж. История мира в 10½ главах / пер. с англ. М.: Иностранная литература, 1991. 352 с.
30. Мураками Х. Норвежский лес / пер. с яп. М.: Эксмо, 2010. 384 с.
М.: Эксмо, 2004. 384 с.