Теория литературы. Текстология | Филологический аспект №01 (129) Январь 2026

Ф. Ницше и Ф. Достоевский: две модели негативной свободы

Тутаева Имана Исропиловна
магистрант 2 курса филологического факультета, Ингушский государственный университет, г. Магас, Россия, imanyiz@mail.ru
Научный руководитель Горчханова Танзила Хасултановна
к.ф.н., доцент кафедры «Русская и зарубежная литература», Ингушский государственный университет, г. Магас, Россия, tanzila-gorch@list.ru

Аннотация: В статье проводится сравнительный анализ двух фундаментально различающихся моделей негативной свободы, представленных в философии Фридриха Ницше и творчестве Федора Достоевского. На основе детального рассмотрения концепта «пафоса расстояния» у Ницше и «подпольного парадокса» у Достоевского автор аргументирует, что общая для обоих мыслителей критика рационализма, утилитаризма и «стадной морали» приводит к противоположным антропологическим выводам. Ницшеанская модель интерпретируется как аристократическая, аффирмативная и созидательная, укорененная в идее воли к власти и ведущая к утверждению новой иерархии ценностей. Модель Достоевского определяется как демоническая, реактивная и деструктивная, проистекающая из феномена ресентимента и ведущая к экзистенциальному тупику своеволия. Цель статьи – выявить структурные и содержательные различия этих моделей, определив их значение для современного понимания границ человеческой автономии.
Ключевые слова: негативная свобода, пафос расстояния, подпольный человек, ресентимент, своеволие, воля к власти, нигилизм, сверхчеловек, Ф. Ницше, Ф. Достоевский

Tutayeva Imana Isropilovna
2st year master's student of the Faculty of Philology Ingush State University, Magas, Russia
Scientific advisоr Gorchkhanova Tanzila Khasultanovna
PhD, Associate Professor of the Department of Russian and Foreign Literature Ingush State University, Magas, Russia

Abstract: The article provides a comparative analysis of two fundamentally different models of negative freedom presented in the philosophy of Friedrich Nietzsche and the works of Fyodor Dostoevsky. Based on a detailed examination of Nietzsche's concept of «pathos of distance» and Dostoevsky's «underground paradox» the author argues that the common critique of rationalism, utilitarianism, and «herd morality» leads to opposite anthropological conclusions. The Nietzschean model is interpreted as aristocratic, affirmative, and creative, rooted in the idea of the will to power and leading to the establishment of a new hierarchy of values. The Dostoevsky model is defined as demonic, reactive, and destructive, stemming from the phenomenon of resentment and leading to the existential impasse of self-will. The purpose of this article is to identify the structural and substantive differences between these models, and to determine their significance for the contemporary understanding of the boundaries of human autonomy.
Keywords: negative freedom, pathos of distance, the underground man, resentment, self-will, will to power, nihilism, the superman, F. Nietzsche, F. Dostoevsky

Проблема свободы, рассмотренная сквозь призму ее негативного измерения – как «свободы от» внешнего принуждения, общественных норм и метафизических гарантий, – занимает центральное место в интеллектуальном наследии как Фридриха Ницше, так и Федора Достоевского. Несмотря на разность методов – афористической философии у одного и полифонического романа у другого, – их сближает радикальная критика основных проектов модерна: просвещенческого рационализма, либерального утилитаризма и социалистического коллективизма. И Ницше, и Достоевский видят в этих проектах угрозу подлинной человеческой индивидуальности, предлагая взамен глубоко персоналистические, но принципиально различные концепции освобождения. Общим для них является отправная точка: утверждение, что сущность свободы раскрывается не в следовании разумному расчету или общественному договору, а в способности к иррациональному выбору, к акту воли, который может быть направлен даже против собственной выгоды.

Целью данного исследования является сравнительный анализ двух антропологически и этически противоположных моделей негативной свободы – аристократической модели «пафоса расстояния» Ф. Ницше и демонической модели «подпольного парадокса» Ф. Достоевского. Для достижения этой цели решаются следующие задачи: 1) проанализировать концептуальные основы каждой модели («пафос расстояния» и «подпольный парадокс»); 2) выявить их психологическую и экзистенциальную обусловленность (воля к власти vs. Ресентимент); 3) определить вектор и цель освобождения в каждой модели (созидание vs. Саморазрушение); 4) раскрыть их социальный импульс и потенциал; 5) оценить актуальность и значимость проведенного сопоставления для современной антропологии и философии свободы.

Модель негативной свободы, предлагаемая Фридрихом Ницше, строится вокруг ключевого концепта «пафоса расстояния» и неразрывно связана с его учением о воле к власти и сверхчеловеке. Свобода для Ницше – это не универсальное право или естественное состояние человека, а привилегия, завоеванная силой. Она является следствием внутреннего избытка жизненных сил, того, что он называет волей к власти – фундаментальным стремлением к росту, экспансии и самопреодолению. «Пафос расстояния» возникает как аффективное переживание качественного превосходства и глубокой иерархии, которое испытывает человек высшего типа по отношению ко всему «слишком человеческому», заурядному и стадному. Эта дистанция – не физическая, а ценностная; она предполагает активное, утверждающее дистанцирование от морали большинства, от демократического идеала равенства, от комфорта «последнего человека». Как пишет сам Ницше в «По ту сторону добра и зла»: «Всякое возвышение типа «человек» было до сих пор делом аристократического общества – и так будет всегда, – общества, верующего в длинную лестницу рангов и в разноценность людей и нуждающегося в рабстве в некотором смысле» [5, с. 175]. Таким образом, негативная свобода у Ницше – это прежде всего свобода от диктата слабых, от навязанных ими ценностей сострадания и уравниловки. Но это освобождение не является конечной целью. Оно – необходимое условие для позитивного проекта: творения новых ценностей, утверждения жизни в ее полноте и трагической красоте, становления сверхчеловека. Как отмечает современный исследователь Д.А. Марчук, «пафос расстояния» у Ницше предполагает не просто отдаление от массы, но активное созидание новой иерархии, исходя из внутренней мощи и аристократической дисциплины субъекта» [1, с. 717]. Свобода здесь носит созидательный и восходящий характер; она требует мужества принять «смерть Бога» и отсутствие трансцендентных гарантий, чтобы стать собственным законодателем. В работе «К генеалогии морали» Ницше подчеркивает этот творческий аспект: «творящие … ценят иначе, чем познающие» [7, с. 286], указывая на активную, учреждающую природу подлинной свободы. Аффирмативный характер ницшеанской свободы особенно ярко выражен в идее amor fati – любви к собственной судьбе, которая является высшим проявлением власти над собой и миром [8, с. 145].

В прямом и трагическом противоречии с этой моделью находится концепция негативной свободы, явленная Ф.М. Достоевским, прежде всего в «Записках из подполья». Герой-парадоксалист, подобно ницшеанскому сверхчеловеку, начиная с тотального бунта против внешних детерминант. Он отвергает детерминизм «законов природы», утилитаризм «разумной выгоды», гармонию «хрустального дворца» всеобщего благоденствия. Его манифест – «хотя бы и так, да не так!» – является квинтэссенцией негативной свободы, доведенной до логического и психологического абсурда [6, с. 119]. Однако источник этого бунта кардинально отличается от ницшеанского. Он проистекает не из избытка сил, а из их недостатка; не из аристократической мощи, а из глубоко уязвленного самолюбия, социальной несостоятельности и болезненной рефлексии. Свобода подпольного человека укоренена в ресентименте – в затаенной, тлеющей обиде на мир и на тех, кто в этом мире успешен и гармоничен. Это делает ее не аффирмативной, а реактивной; не созидательной, а демонической. Освобождение здесь – это не восхождение, а уход «вглубь» собственного сознания, в тесное, душное пространство «подполья», где воля утверждает себя через иррациональный «каприз». Целью становится не творение новых ценностей, а доказательство самого факта свободы, даже если цена за это – собственное страдание, унижение и разрушение. Подпольный человек признается: «Я до того дошел, что… способен был ощущать положительное наслаждение, чувствуя, что в очередной раз нагадил в жизни какое-нибудь пакостное дело… Я… до того иногда доходил, что чувствовал тайную, ненормальную, презренную наслажденность… возвращаясь в свой угол… и лютым образом сознавая, что вот и опять сегодня сделал гадость» [6, с. 125]. «Свобода, – заключает Т.В. Чумакова, – превращается у подпольного парадоксалиста в самоцель, лишенную какого-либо позитивного содержания, что замыкает его в порочном круге самоопровержения и духовного тупика» [2, с. 94]. Эта модель абсолютно асоциальна и антителеологична; она представляет собой торжество чистого, негативного своеволия. Ее трагические последствия Достоевский позднее исследует в образах Кириллова, для которого высшим актом свободы становится самоубийство («Если Бог есть, то вся воля Его, и из воли Его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие» [9, с. 470]), и Ставрогина, чья абсолютная воля к автономии оборачивается абсолютной внутренней пустотой. Как отмечает зарубежный исследователь К. Эмерсон, подпольное сознание у Достоевского представляет собой «мир чистой рефлексии, парализованный собственной свободой от внешних детерминант и неспособный к продуктивному действию» [11, P. 235]. М.М. Бахтин, анализируя творчество Достоевского, указывал на «незавершенность» и «неприкаянность» сознания его героев, для которых свобода оказывается тяжким крестом, а не даром [4, с. 87].

Сравнительный анализ двух моделей позволяет четко артикулировать их принципиальные различия, которые носят системный характер. Во-первых, различается их психологическая и экзистенциальная основа. Ницшеанская модель строится на силе, здоровом эгоизме и аристократическом самоуважении. Она предполагает избыток жизненной энергии, который ищет выхода в творчестве и утверждении. Модель Достоевского, напротив, коренится в слабости, ущемленности и ресентименте. Ее движущей силой является не полнота, а недостаток, компенсируемый через агрессивное самоутверждение. Во-вторых, различен вектор движения. У Ницше это вектор восходящий, направленный к преодолению человеческого, к сверхчеловеку, к «становлению тем, кто вы есть» [8, с. 152]. У Достоевского вектор нисходящий или инволюционный, ведущий в глубины болезненной рефлексии и экзистенциального тупика. В-третьих, диаметрально противоположны цели освобождения. Для Ницше негативная свобода – лишь инструмент, средство для позитивного проекта творения ценностей, для «великого полдня» человечества [10, с. 340]. Для Достоевского негативная свобода абсолютизируется, становясь самоцелью, что и порождает «подпольный парадокс». Наконец, различается социальный импульс. «Пафос расстояния» у Ницше, несмотря на свой элитаризм, имплицитно содержит проект новой, аристократической социальности, основанной на ранге и порядке. «Подпольный парадокс» Достоевского по своей сути глубоко асоциален; это бунт одиночки, не способного ни к какому позитивному общественному строительству. Как справедливо отмечает М.А. Тахо-Годи, «рессентимент у Ницше и «обиженность» у Достоевского, будучи внешно схожими феноменами психологии раба, приводят к разным результатам: первый преодолевает его через утверждение воли к власти, второй – зацикливается на нем, превращая в источник болезненного самоутверждения» [3, с. 60].

Таким образом, через сопоставление концептов «пафоса расстояния» и «подпольного парадокса» выявляется фундаментальная дихотомия в понимании негативной свободы у Ницше и Достоевского. Ницше предлагает созидательно-аристократическую модель, где освобождение от старого является прологом к аффирмации нового, к героическому проекту самопреодоления. Достоевский с пророческой проницательностью вскрывает опасности, таящиеся в самой сердцевине абсолютизированной негативной свободы, показывая ее глубинную связь с ресентиментом и ее саморазрушительный потенциал. Выводы исследования подтверждают, что общая критика модерна не приводит мыслителей к единому ответу, а, напротив, обозначает два полюса возможного человеческого бытия в условиях утраченных метафизических ориентиров.

Перспективы дальнейшего исследования видятся в нескольких направлениях. Во-первых, анализ представленных моделей может быть углублен через призму более поздней философской традиции (экзистенциализм, постструктурализм), унаследовавшей и развившей идеи как Ницше, так и Достоевского. Во-вторых, представляет интерес применение выявленных антропологических моделей к анализу феноменов современной культуры (индивидуализм, бунтарство в искусстве, кризис идентичности в цифровую эпоху). В-третьих, продуктивным может оказаться сопоставление этих моделей с восточными философскими концепциями свободы и детерминизма. Обе модели, оставаясь в напряженном диалоге, представляют собой не только диагноз кризиса европейского человечества XIX века, но и сохраняют острую актуальность в современном мире, сталкивающемся с проблемами пределов индивидуальной автономии, ценностного релятивизма и поиска оснований для позитивного жизненного проекта в условиях «смерти Бога». Их сопоставление позволяет не только лучше понять историко-философский контекст, но и очертить спектр возможных экзистенциальных позиций современного человека перед лицом радикальной свободы.

1. Марчук Д.А. Концепт «пафоса дистанции» в философии Ф. Ницше: этические и социально-политические импликации // Вестник РУДН. Серия Философия. – 2021. – Т. 25. – № 4. – С. 712–723.
2. Чумакова Т.В. Парадокс свободы в «Записках из подполья»: между негативной и позитивной антропологией // Русская литература. – 2019. – № 3. – С. 89–101.
3. Тахо-Годи М.А. «Ресентимент» у Ф. Ницше и «обиженность» у Ф. Достоевского: сравнительно-типологический анализ // Достоевский и мировая культура. – 2023. – № 1(21). – С. 45–67.
4. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. – 4-е изд. – М.: Советская Россия, 1979. – 320 с.

Список источников
5. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Том 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. – М.: Культурная Революция, 2013. – 416 с.
6. Достоевский Ф.М. Записки из подполья // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 томах. Том 5: Повести и рассказы 1862–1866. Записки из подполья. – Л.: Наука, 1973. – 423 с.
7. Ницше Ф. К генеалогии морали // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Том 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. – М.: Культурная Революция, 2013. – 416 с.
8. Ницше Ф. Ecce Homo. Как становятся сами собою // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Том 6: Случай Вагнера. Сумерки идолов. Антихрист. Ecce Homo. Дионисовы дифирамбы. – М.: Культурная Революция, 2014. – 480 с.
9. Достоевский Ф.М. Бесы // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 томах. Том 10: Бесы. – Л.: Наука, 1974. – 519 с.
10. Ницше Ф. Так говорил Заратустра // Ницше Ф. Сочинения: В 2 томах. Том 2. – М.: Мысль, 1990. – 829 с.
11. Emerson C. Dostoevsky's Underground: A World of Pure Consciousness? // Slavic and East European Journal. – 2021. – Vol. 65. – No. 2. – P. 229–248.