Медицинская психология | Мир педагогики и психологии №08 (121) Август 2026

«Невидимые дети» созависимых матерей: разбор клинического случая

Дмитриенко Светлана Олеговна
Магистрант факультета психологии, кафедры психологического сопровождения и клинической психологии, Высшей школы философии, психологии и социологии, ИГСН, Уфимский Университет Науки и Технологий, Уфа, РФ, svetadmitrienko@mail.ru
Политика Оксана Ивановна
канд. психол. наук, доцент кафедры психологического сопровождения и клинической психологии Высшей школы философии, психологии и социологии, ИГСН Уфимский Университет Науки и Технологий, Уфа, РФ, okcanapolitika@ yandex.ru

Аннотация: Актуальность настоящего исследования обусловлена стремительным ростом практики самоповреждающего поведения в подростковой среде и вниманием научного сообщества к роли семейных факторов в его этиологии. В статье представлен анализ клинического случая 15-летней пациентки со множественными самоповреждениями на фоне семейной дисфункции. Рассматривается феномен «невидимого ребенка» в контексте созависимости матери, эмоционального пренебрежения и его роли в формировании аутодеструктивного поведения в подростковом возрасте. На основании результатов комплексного диагностического обследования показано, что аутоагрессия выступает в качестве коммуникативного симптома и компенсаторного механизма совладания с непереносимой фрустрацией и чувством вины. Делается вывод, что ядром проблемы является не практика самоповреждающего поведения как таковая, а нарушенная семейная иерархия и патологическое чувство вины как ведущий аффект «невидимого ребенка». Результаты исследования могут быть использованы клиническими психологами и психотерапевтами, работающими с подростками с самоповреждающим поведением, а также в программах профилактики аутоагрессии в семьях с созависимой структурой.
Ключевые слова: невидимый ребенок, созависимость, эмоциональное пренебрежение, аутоагрессивное поведение, самоповреждающее поведение, подростки, вина, клинический случай.

Dmitrienko Svetlana Olegovna
Master’s Student, Department of Psychological Support and Clinical Psychology, Higher School of Philosophy, Psychology and Sociology, Institute of Humanities and Social Sciences, Ufa University of Science and Technology, Russian Federation, Ufa
Politika Oksana Ivanovna
Сand. Sci. (Psychol.), Associate Professor of the Department of Psychological Support and Clinical Psychology, Higher School of Philosophy, Psychology and Sociology, Institute of Humanities and Social Sciences, Ufa University of Science and Technology, Russian Federation, Ufa

Abstract: The relevance of this study is due to the rapid growth of the practice of self-harming behavior in adolescents and the attention of the scientific community to the role of family factors in its etiology. The article presents an analysis of a clinical case of a 15-year-old patient with multiple self-harm on the background of family dysfunction. The phenomenon of the "invisible child" is considered in the context of the mother's codependency, emotional neglect and its role in the formation of autodestructive behavior in adolescence. Based on the results of a comprehensive diagnostic examination, it is shown that autoaggression acts as a communicative symptom and a compensatory mechanism for coping with unbearable frustration and guilt. It is concluded that the core of the problem is not the practice of self-harming behavior as such, but a disturbed family hierarchy and a pathological sense of guilt as the leading affect of the "invisible child". The results of the study can be used by clinical psychologists and psychotherapists working with adolescents with self-harming behavior, as well as in autoaggression prevention programs in families with codependent structures.
Keywords: invisible child, codependency, emotional neglect, auto-aggressive behavior, self-harming behavior, adolescents, guilt, clinical case.

Введение

Проблема самоповреждающего поведения в подростковом возрасте остается одной из наиболее острых в современной клинической психологии и в последнее время все чаще рассматривается не как изолированный симптом, а как сложный многофакторный феномен, почвой для которого служат система семейных взаимоотношений и ранний эмоциональный опыт индивида. В этом контексте важно уделить особое внимание феномену «невидимого ребенка», который, находясь в семье, не получает достаточного эмоционального отклика и чьи психологические потребности систематически игнорируются. Наряду с тем, что проблемам физического и сексуального насилия над детьми стало уделяться значительно больше внимания, вопросы эмоциональной депривации и ее патологического влияния на структуру личности ребенка зачастую остаются в тени в тех случаях, когда нет сопутствующих форм агрессии, угрожающих его физическому здоровью.

Цель исследования - представление и обсуждение клинического случая являющегося яркой иллюстрацией, как дисфункциональная семейная динамика, в основе которой лежит созависимость матери, приводит к формированию тяжелого аутоагрессивного поведения у подростка, помогающего ему в преодолении непереносимой душевной боли.

Изначально, понятие созависимость определялось в контексте различного рода химических зависимостей, однако, в настоящее время, оно вышло далеко за эти рамки [1].

Современная психология рассматривает созависимость как особое состояние личности, характеризующееся низким уровнем самооценки, фиксацией на жизни другого человека, подавлением собственных эмоций и потребностей, а также саморазрушительным поведением. При этом, созависимость не выступает официально признанным заболеванием, а является уникальным психологическим конструктом, имеющим значительное совпадение с иными видами зависимого поведения [2]. Расширяя рамки понятия созависимость, можно говорить о ней, как о дисфункциональной модели отношений, в которой созависимый полностью поглощен «спасением» зависимого или дисфункционального члена семьи, жертвуя при этом не только собственными потребностями, но и потребностями других ее членов.

Феномен «невидимого ребенка» имеет тесную связь с понятием эмоционального пренебрежения: хронической неспособности родителей или опекунов замечать и адекватно отвечать на эмоциональные потребности ребенка [3]. Термин  «glass child» - «стеклянный ребенок» популяризируемый Алисией Мейплс, и перекликающийся с проблемой настоящего исследования, описывает состояние здоровых детей, которые становятся «невидимыми» для своих родителей, чье внимание и ресурсы полностью сосредоточены на заботе о другом члене семьи, имеющем особые потребности или серьёзные проблемы. При этом от «стеклянных детей» ожидается безупречное поведение, их приучают справляться со всем самостоятельно, не иметь никаких проблем, и не доставлять дополнительных сложностей окружающим [8]. Важно уточнить, что в настоящем исследовании используются оба термина, при этом между ними имеются различия в смысловых оттенках. В классическом понимании «невидимый ребенок» - это ребенок, чьи психологические потребности систематически игнорируются родителем вследствие его поглощенности другими проблемами. Термин «стеклянный ребенок» подчеркивает ситуацию, когда здоровый ребенок оказывается «невидимым» на фоне другого члена семьи, воспринимаемого как «более нуждающийся». В представленном клиническом случае оба термина применимы: девочка является классическим «невидимым» ребенком из-за эмоциональной депривации, вызванной созависимостью матери, и одновременно «стеклянным» ребенком, поскольку вынуждена конкурировать за материнское внимание с племянницей, которую та воспринимает как «несчастную» и требующую особой заботы.

Курт Эла отмечает, что «невидимым детям» свойственны такие характеристики как: патологическая (вынужденная) самостоятельность, подавление собственных эмоций и потребностей, перфекционизм и чувство вины. Все это, в будущем, приведет к отказу от какой-либо помощи и оцениванию себя в качестве обузы в ситуациях, когда просьба о помощи неизбежна, алекситимии, синдрому самозванца, обесцениванию собственных достижений и проблем. Взрослые, пережившие «невидимое детство» достигая успехов в карьере и отношениях, внутренне чувствуют себя незначительными, воспринимая похвалу как незаслуженную, и обесценивая свои достижения; при этом, внутренняя потребность во внимании и признании воспринимается ими как эгоизм и слабость [9]. Исследования показали: дети созависимых родителей высоко сенситивны к эмоциональным и поведенческим трудностям, что проявляется в дистрессе, тревоге, депрессии и подавленном гневе [6].

Самоповреждающее поведение в подростковом возрасте часто выполняет функцию дезадаптивного копинг-механизма в попытках справиться с непереносимой душевной болью; ведущими предикторами здесь выступают: неудовлетворенность положением в школьной среде и  отстраненный характер взаимоотношений между членами семьи. При этом медиаторами между неудовлетворительным протеканием социальной адаптации и самоповреждающим поведением являются низкая самооценка и подавленное настроение [7]. Субъективные переживания подростка внутри семейной системы выступают ключевыми факторами, оказывающими влияние на его психоэмоциональное состояние, а материнская фигура играет ведущую роль в формировании адаптивного поведения  и базового доверия к миру [4]. В случаях, нарушенной привязанности и эмоциональной холодности в семье, где проявление истинных чувств ребенком находится под запретом, аутоагрессия зачастую является единственным доступным и «эффективным» способом регуляции аффекта [5].

Ряд авторов рассматривают многократное самоповреждающее поведение как аддиктивный процесс, характеризующийся цикличностью, нарастанием толерантности и использованием его в качестве способа ухода от непереносимых переживаний [4]. Тем самым можно говорить о том, что «невидимые дети», мать которых имеет созависимый личностный профиль, вынуждены прибегать к зависимому поведению (в том числе аутоагрессивному), как к единственному способу получить материнский отклик.

Таким образом, наблюдается наличие взаимосвязи между семейной дисфункцией, включающей в себя эмоциональное пренебрежение и актуализацией самоповреждающего поведения в подростковом возрасте.

Представленный ниже клинический случай наглядно демонстрирует динамику развития патологических способов эмоционального регулирования в подростковом возрасте. С целью сохранения конфиденциальности пациента, его личные данные, включающие имя и возраст, изменены. От пациентки и ее законного представителя было получено добровольное информированное согласие на публикацию клинического материала в научных целях.

Алине 15 лет; девочка поступила в детское отделение ЦКПБ им Ф.А. Усольцева с множественными самоповреждениями в виде порезов на запястьях, следов от самоожогов и проколов кожи острыми предметами. Предварительный диагноз - Депрессивный эпизод средней степени (F32.1 по МКБ-10). Во время клинической беседы с психологом пациентка выглядит опрятно, волосы длинные, окрашены в сиреневый цвет, к общению расположена, зрительный контакт поддерживает. Бросается в глаза тот факт, что девочка извиняется практически после каждого предложения, поводом для этого, по ее мнению служат: слишком долгая пауза, прежде, чем дать ответ на заданный вопрос; допущение, что ответ дан не вполне точно, тем самым психолог может быть введен в заблуждение; в целом, факт того, что она достаточно длительное время занимает рабочее время психолога, у которого есть и другие пациенты. Когда психолог обратила внимание Алины, на отсутствие объективных причин для извинений, девочка ответила, что похоже, чувство вины и стыда выступают ведущими в ее жизни, приведя в пример ситуации в командных играх с мячом, во время которых, при неточном броске, она каждый раз извиняется перед членами своей команды, испытывая сильнейшее чувство стыда.

В ходе беседы с психологом, Алина рассказала, что проживает вместе с мамой в одной из комнат двухкомнатной квартиры, вторую комнату занимают ее тетя (сестра матери) с дочерью 12-ти лет. Своего отца Алина не знает; мать сообщила девочке, что «он их бросил». Бабушка Алины, страдавшая алкогольной зависимостью, умерла. Других близких родственников нет. Мать девочки работает в гимназии учителем русского языка и литературы, алкогольные напитки не употребляет. Тетя пациентки, проживающая с ними, не работает по причине алкоголизации, имеет сына, находящегося в местах лишения свободы. Мать пациентки высылает племяннику в тюрьму часть своей заработной платы, также полностью обеспечивает алкоголизирующуюся сестру и ее дочь, с которыми у той хорошие отношения и «ей их жалко». Алина же не может найти контакт с матерью, которая слишком устает на работе, очень обеспокоена недостатком денег в семье и в целом не имеет сил для общения с дочерью. Девочка испытывает ревность и вину, не понимая, как добиться расположения матери которая, дружелюбно общаясь с племянницей, проводя с ней время за совместной готовкой, не подпускает к себе дочь. Алина говорила матери, что ей сложно находить общий язык с тетей, которая постоянно устраивает в доме скандалы на почве алкогольного опьянения, что ей страшно, на что получала обвинения в неблагодарности по отношению к родственнице, которая помогала заботиться о новорожденной Алине в то время, когда мать находилась на работе. На прямой вопрос, почему мать относится к племяннице дружелюбнее, нежели к собственной дочери, девочка получала ответ, что племянница - «несчастный ребенок», так как ее мама алкоголизируется, и ее жалко, а у Алины в жизни все в порядке.

Алина успешно обучается в одной из ведущих гимназий области, там же работает ее мама. Долгое время девочка была отличницей; как признается сама пациентка - «хотела, чтобы мама мною гордилась». В третьем классе выиграла региональную олимпиаду по русскому языку. На вручение награды поехала вместе с мамой, которая была сильно огорчена и даже обиделась на дочь из-за того, что «все лавры достались девочке, а не ее матери - учителю». После этого случая, Алина стала учиться скромнее, в табеле успеваемости появились четверки, и в конкурсах она более не участвовала.

В 10 лет, из-за ситуации в семье, девочка стала наносить себе повреждения в виде самопорезов, самоожогов и ударов по твердым поверхностям. «Опросник причин самоповреждающего поведения» Н.А. Польской, примененный в ходе психологической работы с девочкой, выявил, что ведущими мотивами  к этому выступали: желание успокоиться, почувствовать облегчение, желание освободиться от всего плохого внутри, почувствовать хоть что-нибудь, справиться с душевной болью, тревогой и страхом, а также - чувство полной уничтоженности.

Кроме высокотравматичных форм самоповреждающего поведения, Алина прибегала к «малым формам»: выдергивала волосы, обкусывала ногти, губы, прикусывала щеки и язык. Так продолжалось в течение трех лет. Девочка стыдилась своего самоповреждающего поведения, никому не говоря о происходящем. В семье «ничего не замечали». На порезы обратили внимание учителя в гимназии и сообщили об этом матери пациентки, которая, придя домой отчитала дочь, упрекнув ее в том, что «та ее позорит». За медицинской и психологической помощью по этому поводу для своей дочери, мать обращаться не стала. Алина признается, что надеялась - мать проявит беспокойство, когда увидит шрамы на запястьях, однако этого не произошло, та более проявляла заботу о своей сестре и племянниках. Алина продолжала наносить самоповреждения, переживая вину в том числе и из-за того, что не испытывает теплых чувств к  своим родственникам, которые, по ее мнению, «разделили ее с мамой». Девочка отмечает несоразмерность требований, предъявляемых мамой к ней и к другим членам семьи - в то время, как тетя многие годы не работает и устраивает в доме скандалы, мать говорит, что Алина «позорит ее» плохо отглаженной одеждой и недостаточно чистыми кроссовками, в которых посещает учебное заведение.

Для оценки акцентуации характера Алины, психологом был применен тест опросник Леонгарда - Шмишека (модифицированная версия) показавший следующие результаты: предельно высокий уровень по аффективно-экзальтированному типу (24 балла; 100% от максимума); ярко выраженные акцентуации (³75%) по возбудимому (21 балл; 87,5%), циклотимному (21 балл; 87,5%), демонстративному (20 баллов; 83,3%) типам,  выраженные акцентуации по застревающему (19 баллов; 79,2%), гипертимному (19 баллов; 79,2%) и эмотивному (19 баллов; 79,2%) типам . Тенденция к акцентуации отмечена по тревожно-боязливому типу (15 баллов; 62,5%); показатели по дистимическому (12 баллов; 50%) и педантичному (8 баллов; 33,3%) типам остались в пределах нормативных значений.

Полученный профиль акцентуаций свидетельствует о полиморфной структуре личности пациентки, что характерно для подростков, длительное время находящихся в хронической психотравмирующей ситуации и сопутствующему эмоциональному напряжению, при которых все личностные особенности работают на усиление внутреннего конфликта между потребностью в принятии и невозможностью ее удовлетворить.

Опросник агрессивности Басса - Дарки выявил повышенный уровень косвенной агрессии (6/9; 66,7% от максимума), раздражения (7/11; 63,6%),  и вербальной агрессии (9/13; 69,2%); высокий уровень подозрительности (8/10; 80%) и обиды (6/8; 75%), а также предельно высокий показатель испытываемого чувства вины (9/9; 100%).  При этом уровень физической агрессии (6/11; 54,5%) и негативизма (3/5; 60%) не превышал возрастной нормы. Данный профиль является диагностическим маркером аутоагрессивной трансформации агрессивных импульсов, при котором агрессивный потенциал оказывается заблокированным и впоследствии перенаправляется на собственное Я. Повышенные показатели по шкалам «Обида», «Раздражение», «Подозрительность», «Косвенная агрессия» говорят о хронической фрустрации базовых психологических потребностей  - в принятии, безопасности, справедливости. Профиль агрессивности Алины - это диссонанс между социальным поведением и внутренним миром, когда подавленная агрессия трансформируется в аутоагрессию, а чувство вины является основным регулятором данного механизма.

Для оценки системы значимых отношений были использованы проективные методики «Незаконченные предложения» Д. Сакса и  С. Леви (модифицированный вариант), а также методика «Отношение ребенка к насилию» Е.Н. Волковой. Ответы Алины показали низкий уровень социально-психологической адаптации и базовое недоверие к миру. Девочка продолжила предложения следующим образом: думаю, что людей больше ЗЛЫХ;  мы любим маму ЗА ЖИЗНЬ; думаю, мама чаще всего РАБОТАЕТ; отцы иногда БРОСАЮТ; мои близкие думают обо мне, что я НЕЗДОРОВА; я весь трясусь, когда НАЧИНАЮТСЯ СКАНДАЛЫ В СЕМЬЕ; когда думаю о школе СТАНОВИТСЯ ГРУСТНО; если бы все ребята знали, как я боюсь НАСМЕШЕК; был бы очень счастлив, если бы я СТАЛ ВАЖЕН; я самый слабый В СЕМЬЕ; в будущем я хотел бы ОБЕСПЕЧИТЬ МАМЕ ХОРОШУЮ ЖИЗНЬ; когда я закончу школу Я ПРИДУМАЮ, КАК ЖИТЬ; всегда мечтаю О ДОМЕ; я боюсь идти домой, когда ПРОИЗОШЛА ССОРА; ребенок с опаской относится к окружающим, потому что НЕ ДОВЕРЯЕТ НИКОМУ; родители кричат на детей, когда  УСТАЮТ; наша семья была бы идеальной, если бы НЕ ПРОБЛЕМЫ С ДЕНЬГАМИ; я убежал бы из дома, если бы МЕНЯ НИКТО НЕ СЛУШАЛ;  я хочу, чтобы меня ЛЮБИЛИ.

Ответы Алины образуют единую смысловую сеть, в которой враждебность мира сочетается с опасностью домашней обстановки, собственное Я  характеризуется слабостью, а единственный способ обрести значимость - заботиться о других в ущерб себе.

Опросник «Антивитальность и жизнестойкость» выявил высокие показатели по шкалам антивитальности, превышающие среднестатистические нормы: «Антивитальные мысли и действия» (22 балла; норма: М=13,46), «Антивитальные переживания» (34 балла; норма: М=24,89), «Страх негативной оценки» (12 баллов; норма: М=9,61), «Тревожные руминации» (9 баллов; норма: М=4,67); при этом показатели по протективным факторам жизнестойкости: «Социально-психологическая поддержка» (8 баллов; норма: М=14,56), «Функциональная семья» (8 баллов; норма: М=15,56), «Удовлетворенность жизнью» (1 балл; норма: М=9,04), «Стремление к успеху» (5 баллов; норма: М=8,98), «Саморегуляция / планирование» (1 балл; норма: М=6,11), «Позитивный образ будущего» (3 балла; норма: М=7,04), оказались на критически низком уровне.

Данный профиль является диагностическим маркером состояния хронической суицидальной готовности, при которой у подростка с высокими показателями антивитальных переживаний и действий разрушены все защитные механизмы - отсутствует поддержка в семье, нет веры в будущее и смысла в достижениях. Это лишает девочку внутренних ресурсов для совладания с психотравмирующей ситуацией.

На момент госпитализации и завершения диагностического этапа была определена стратегия краткосрочной психотерапии, сфокусированная на следующих ключевых направлениях:

Первичной задачей выступила легитимизация чувств пациентки - гнева, обиды, одиночества, и обсуждения с ней ее переживаний, как адекватной реакции на психотравмирующую семейную ситуацию, а не как признак неблагодарности или испорченности. В ходе индивидуальной сессии Алина впервые смогла вербализировать свои чувства по отношению к матери, тете и сестре без страха быть обвиненной.

На второй сессии с пациенткой была проведена работа по осознанию триггеров аутоагрессивного поведения - ситуации, когда мать игнорирует ее просьбы или проводит время с племянницей. Алине была предложена техника «паузы» и замещения действия - ведения дневника эмоций, использование физической нагрузки для снятия напряжения, что позволило зафиксировать первый, пусть и краткосрочный, эпизод сдерживания самоповреждения в условиях стационара.

Вместе с тем была начата работа с семейной системой - проведение нескольких встреч с матерью с целью прояснения семейных правил, включения Алины в поле ее внимания не как «проблемного ребенка», а как члена семьи, переживающего тяжелый кризис. Начальным результатом можно считать готовность матери к консультациям и первичное признание того факта, что фокусировка на сестре и племяннице негативно сказывается на эмоциональном состоянии дочери.

Таким образом, на момент завершения диагностического этапа были определены основные мишени психотерапии: формирование у Алины навыков саморегуляции и совладания с чувством вины, восстановление эмоционального контакта в диаде «мать-дочь», а также перестройка семейной иерархии. Дальнейшая терапия требует продолжения работы как с пациенткой, так и с семейной системой в целом.

Заключение

В представленном клиническом случае, мать пациентки Алины является классическим примером созависимой личности, чья жизнь полностью сфокусирована на «спасении» алкоголизирующейся сестры и ее детей. Алина, в свою очередь, оказывается «невидимым» ребенком в этой системе, лишенным материнского тепла и внимания, которые направлены на «более нуждающихся», по мнению матери, «несчастных» родственников. Созависимость матери создает дефицитарную семейную среду, в которой ребенок испытывает сильнейшую эмоциональную депривацию. Отсутствие эмоциональной близости и поддержки, в сочетании с хроническим чувством вины и стыда, а также попытками привлечь внимание матери, для которой объектами любви выступают «слабые» и зависимые члены семьи, становятся благоприятной почвой для актуализации самоповреждающего поведения, как единственного доступного средства (несмотря на всю его деструктивность) совладания с непереносимой болью и участия в конкурентной борьбе за душевное тепло от близкого человека.

Выводы

1. На примере вышеописанного клинического случая показано, что при созависимости у матери, ребенок-подросток попадает в позицию «конкурента за ресурс материнского внимания и заботы», где успехи расцениваются как угроза, а аутодеструктивное поведение - единственный доступный способ привлечения внимания без риска быть обвиненным в эгоизме.

2. При созависимой структуре личности матери, аутоагрессия подростка выступает не столько суицидальным симптомом, сколько коммуникативным посылом и одновременно компенсаторным механизмом для купирования непереносимых эмоций и чувства вины.

3. Полученные данные расширяют представление о мишенях психотерапии, демонстрируя, что ядром проблемы выступает не самоповреждающее поведение как таковое, а нарушенная иерархия в семейной системе и патологическое чувство вины, как ведущий аффект «невидимого ребенка».

4. Настоящее исследование представляет собой разбор единичного клинического случая, что позволяет получить глубинные качественные данные о психологических механизмах в конкретной системе, но в то же время ограничивает возможность широких статистических обобщений. Полученные результаты могут служить основой для формулировки гипотез и планирования дальнейших эмпирических исследований с участием более репрезентативных выборок, направленных на проверку взаимосвязи между созависимостью матери, феноменом «невидимого ребенка» и аутоагрессивным поведением подростков.

1. Минуллина, А. Ф. Созависимость и дисфункциональное воспитание в неполных семьях / А. Ф. Минуллина, М. О. Михайлова // Проблемы современного педагогического образования. — 2018. — № 58-4. — С. 255-258. — EDN YSWTMD.
2. Игнатенко, А. П. Психологический анализ созависимого поведения / А. П. Игнатенко // Инновационная наука: психология, педагогика, дефектология. — 2022. — Т. 5, № 3. — С. 18-30. — DOI 10.23947/2658-7165-2022-5-3-18-30.
3. Штауффер, К. Взрослая жизнь «невидимых детей». Психологическая работа с последствиями эмоционального игнорирования / К. Штауффер. — М.: Генезис, 2025. — 240 с.
4. Султанова, А. Н. Аддиктивный компонент несуицидального самоповреждения подростков: социально-психологический аспект реализации / А. Н. Султанова, У. Ю. Чут // Живая психология. — 2023. — Т. 10, № 7(47). — С. 16-20. — DOI 10.58551/24136522_2023_10_7_16. — EDN QAOQNQ.
5. Снегирева, Т. В. Нарушения привязанности у подростков с несуицидальным самоповреждающим поведением / Т. В. Снегирева, С. В. Воликова // Современная зарубежная психология. — 2020. — Т. 9, № 4. — С. 66-76. — DOI 10.17759/jmfp.2020090406.
6. Quintana Mariñez, M. G. The Other Sibling: A Systematic Review of the Mental Health Effects on a Healthy Sibling of a Child With a Chronic Disease / M. G. Quintana Mariñez, M. Chakkera, N. Ravi [et al.] // Cureus. — 2022. — Vol. 14, № 9. — P. e29042. — DOI 10.7759/cureus.29042.
7. Yu-Hsin Huang. Predictors of repeated adolescent self-harm: The display of multiple variables and mediators in a 2-year study / Yu-Hsin Huang, Hui-Ching Liu, Fang-Ju Sun, Shen-Ing Liu // Journal of the Formosan Medical Association. — 2022. — № 12. — P. 2584-2592. — DOI 10.1016/j.jfma.2022.08.019.

Список источников

8. Синдром стеклянного ребенка: когда на вас смотрят, но не видят // PSYCHODEMIA. — 2026. — URL: https://psychodemia.ru/blog/sindrom-steklyannogo-rebenka (дата обращения: 20.08.2026).
9. Ela, K. W. Families With Glass Children Must Not Throw Stones. Children who have no apparent problems also need care and attention / K. W. Ela // Psychology Today. — 2026. — May 20. — URL: https://www.psychologytoday.com/us/blog/decade-of-childhood/202405/families-with-glass-children-must-not-throw-stones (дата обращения: 20.08.2026).