Коррекционная психология | Мир педагогики и психологии №10 (123) Октябрь 2026

Актуальные методы психологической реабилитации разведенных женщин и вдов

Кнышова Юлия Владимировна
магистрант 3-го курса Московского психолого-социального университета (МПСУ), Россия, г. Москва, jvk2012@mail.ru,

Аннотация: В статье представлен теоретический анализ актуальных направлений и методов психологической реабилитации женщин, переживающих кризис утраты супружеских отношений вследствие развода или овдовения. На основе сопоставления отечественных исследований 2012–2024 гг. дифференцированы ключевые мишени помощи: преодоление ролевых конфликтов, ригидности и самообвинения при разводе и купирование симптомов посттравматического стресса, гипервозбудимости и соматизации аффекта при овдовении (особенно в случае внезапной смерти супруга). Выявлена нелинейная временная динамика копинг-стратегий (спад положительной переоценки на средних сроках при ее актуализации в отдаленной перспективе) и обоснована буферная роль безусловного самопринятия в снижении аутоагрессии и конфликтности. Систематизирована трехэтапная модель реабилитации (купирование острой симптоматики с опорой на внешние ресурсы, когнитивно-поведенческая реконструкция самоотношения, восстановление временной трансспективы и автономии) в сочетании с гетерогенными по сроку утраты онлайн-группами поддержки, а также критически оценены методологические ограничения проанализированных эмпирических работ.
Ключевые слова: психологическая реабилитация, развод, вдовство, кризис утраты, самоотношение, безусловное самопринятие, копинг-стратегии, группы поддержки.

Knyshova Yuliya Vladimirovna
second-year master's student at Moscow Psychological and Social University (MPSU), Russia, Moscow

Abstract: The article presents a theoretical analysis of current approaches and methods of psychological rehabilitation for women experiencing the crisis of marital loss due to divorce or widowhood. Based on a comparative analysis of Russian studies (2012–2024), key intervention targets are differentiated: overcoming role conflicts, rigidity, and self-blame in divorce versus reducing post-traumatic stress, hyperarousal, and somatization in widowhood (particularly following sudden bereavement). A nonlinear temporal trajectory of coping strategies (a medium-term decline in positive reappraisal followed by its long-term reactivation) is identified, and the buffering role of unconditional self-acceptance in reducing self-blame and conflict is substantiated. A three-stage rehabilitation model (acute stabilization via external resources, cognitive-behavioral reconstruction of self-attitude, and restoration of temporal perspective and personal autonomy) integrated with support groups heterogeneous by time since loss is systematized, alongside a critical evaluation of the methodological limitations of the analyzed empirical studies.
Keywords: psychological rehabilitation, divorce, widowhood, crisis of loss, self-attitude, unconditional self-acceptance, coping strategies, support groups.

Введение. Трансформация института современной семьи сопровождается устойчиво высокой частотой расторжения браков и кризисных деструкций семейных систем. Распад супружеского союза в результате развода либо смерти партнера относится к числу наиболее разрушительных стрессоров жизненного пути человека, коренным образом дестабилизирующих социальный статус, ролевую структуру и психологическое благополучие женщины. Традиционные формы социально-психологической помощи нередко оказываются фрагментарными, фокусируясь либо исключительно на юридических и бытовых вопросах, либо на купировании острой аффективной симптоматики без долгосрочной личностной реабилитации.

Анализ данной проблематики требует операционализации базовых понятий исследования и определения их иерархического соотношения. Под психологической реабилитацией женщин в ситуации утраты супружества понимается системный, поэтапный процесс восстановления нарушенного психоэмоционального равновесия, целостности самоотношения, связной временной трансспективы и социально-ролевой дееспособности личности после распада брака или смерти супруга. Безусловное самопринятие операционализируется в рамках когнитивно-поведенческого подхода как устойчивая когнитивно-оценочная установка личности, предполагающая безоговорочное признание собственной ценности независимо от жизненных неудач, утраты брачного статуса и одобрения со стороны окружающих. Копинг-стратегии (стратегии совладающего поведения) определяются как осознанные когнитивные, эмоциональные и социально-поведенческие способы адаптации личности к кризисным изменениям среды, направленные на регуляцию аффективного напряжения и разрешение проблемной ситуации. В структуре реабилитационного процесса данные понятия соотносятся как целевой рамочный процесс (макроуровень), внутриличностный когнитивный механизм-модератор (микроуровень) и инструментально-поведенческая реализация адаптации (мезоуровень): психологическая реабилитация задает поэтапную систему помощи, внутри которой развитие безусловного самопринятия нивелирует деструктивное самообвинение и аутоагрессию, формируя когнитивную опору для перехода женщины от защитного избегания и изоляции к конструктивным копинг-стратегиям (поиску социальной поддержки, планированию решения проблемы и положительной переоценке кризисного опыта).

Научная новизна настоящего исследования заключается в интегративном сопоставлении психологических феноменов развода и овдовения как двух модальностей кризиса утраты супружества, а также в систематизации современных доказательных методов психологической реабилитации женщин с учетом динамики копинга, структуры самоотношения и ресурсов виртуальных сообществ взаимопомощи.

Цель исследования – теоретико-методологический анализ актуальных методов и поэтапных программ психологической реабилитации женщин, переживающих деструкцию брака вследствие развода или овдовения, включающий сопоставление четырехэтапной программы эмоционально-личностного сопровождения А. А. Баранова и Г. Л. Протопоповой, трехэтапной модели кризисного консультирования И. М. Пономаревой, когнитивно-поведенческих интервенций по формированию безусловного самопринятия (рационально-эмотивно-поведенческая терапия А. Эллиса), копинг-ориентированной поддержки, а также трехэтапных онлайн-программ и сетевых групп взаимопомощи. Оценка эффективности анализируемых методов и программ проводится по четырем критериям: 1) купирование острой аффективной, депрессивной, посттравматической и соматовегетативной симптоматики; 2) конструктивная перестройка самоотношения (снижение аутоагрессии, чувства вины и конфликтности при укреплении безусловного самопринятия); 3) оптимизация репертуара копинг-стратегий (преодоление изоляции и избегания в пользу поиска социальной поддержки, планирования и положительной переоценки); 4) реконструкция временной трансспективы и восстановление личностной автономии, включая профилактику ролевых нарушений в детско-родительской подсистеме.

Методы. В качестве теоретической основы работы выступили системная концепция психологии переживания критических ситуаций, положения когнитивно-поведенческого направления (рационально-эмотивно-поведенческая терапия), психология посттравматического стресса и теории совладающего поведения. Исследование опирается на аналитическое обобщение, теоретическое моделирование и сравнительный анализ результатов новейших отечественных эмпирических исследований (2012–2024 гг.), посвященных психологическому сопровождению лиц в ситуации утраты семейных связей. Эмпирическую и теоретическую базу обзора составили 10 профильных отечественных публикаций, отобранных по критериям релевантности теме кризиса утраты супружеских отношений (развода и вдовства), описания мишеней или этапов психологической помощи и наличия психодиагностических либо клинико-психологических данных. В ходе анализа сопоставлялись параметры выборок, исследовательские дизайны (сравнительный, корреляционный, квазиэкспериментальный и теоретико-обзорный), диагностические методики и статистическая обоснованность выводов. Методологическим ограничением работы выступает опора на ограниченную выборку отечественных источников, большинство из которых выполнено на небольших по объему выборках и имеет поперечный (срезовый) или корреляционный дизайн, что учитывалось при критической оценке надежности и границ обобщения представленных результатов.

Результаты. Критическая деструкция супружеских отношений представляет собой системное событие, выводящее личность из состояния динамического равновесия. Разрушение устойчивого диадического взаимодействия лишает женщину привычных эмоциональных опор и требует глобальной перестройки повседневного функционирования. Как справедливо отмечают А. А. Баранов и Г. Л. Протопопова, «ситуация расторгнутого брака меняет регламент жизни личности (разрушает привычный уклад жизни; способствует неопределенности будущего), изменяет эмоциональную сферу, ограничивая ее автономность» [1, с. 146]. В рамках системного моделирования авторы структурируют критическую жизненную ситуацию по четырем уровням (сенситивному, эмоциональному, интеллектуальному и поведенческому), подчеркивая, что продуктивным итогом преодоления кризиса становится «возникновение новых мотивов и перестройка мотивационной структуры после развода» [1, с. 147].

Феноменологическая близость психологического состояния женщин при разводе и овдовении обусловлена единой системной природой семьи. Разрыв брачных уз субъективно воспринимается личностью как катастрофическое крушение целостности бытия. Раскрывая сущность семейной деструкции, И. М. Пономарева подчеркивает: «Кризисный характер данного события (даже если развод осуществляется с согласия обоих партнеров) обусловлен тем, что семья является целостной системой и, когда она прекращает свое существование, это переживается ее участниками как символическая смерть отношений. Поэтому в кризисной психологии развод рассматривается как одна из ситуаций кризиса утраты» [2, с. 45]. Более того, исследователь указывает на идентичность процессуальной динамики переживания горя в обоих случаях: «Для переживания утраты в связи с разводом, расставанием партнеров свойственны те же стадии, что и для переживания утраты в связи со смертью близкого человека. При этом есть характерные особенности данного процесса, выражающиеся в специфике переживаний, чувств и действий на каждой стадии» [2, с. 46].

Вместе с тем в ситуации овдовения травматический опыт приобретает предельную витальную необратимость, трансформируя всю структуру адаптационных механизмов личности. В масштабных исследованиях лаборатории психологии развития субъекта в нормальных и посттравматических состояниях Института психологии РАН под руководством Н. Е. Харламенковой показано, что «в разные периоды жизни взрослого человека переживание утраты близкого – ребенка, родителей и прародителей, супруга или супруги – вызывает выраженный по интенсивности травматический и посттравматический стресс» [3, с. 96–97]. Смерть брачного партнера выступает экстремальным триггером, провоцирующим стойкие психопатологические сдвиги. Как констатируют Н. Н. Казымова, Н. Е. Харламенкова и Д. А. Никитина, при переживании утраты «риск развития ПТСР высок у людей, потерявших ребенка (вне зависимости от его возраста); выявлены характерные психические реакции на утрату близкого – высокий уровень депрессии, чувство вины, беспомощность» [3, с. 97]. Данные закономерности определяют психоэмоциональный статус вдовы, сталкивающейся с одномоментным крушением привычной жизнедеятельности и эмоциональной депривацией.

Принципиальным аспектом для определения мишеней психологической реабилитации овдовевших женщин выступает этиология утраты. Анализ характера переживаемого стрессора позволяет дифференцировать симптомокомплекс последствий в зависимости от внезапности ухода супруга из жизни. Согласно эмпирическим данным Н. Н. Казымовой с соавторами, при внезапной смерти или несчастном случае ключевым дифференцирующим фактором становятся симптомы возбудимости: «Они проявляются, прежде всего, в повышенной раздражительности, агрессивности, напряженности и настороженности, связаны с нарушениями внимания и проблемами со сном. На поведенческом уровне это может отражаться в постоянной готовности к опасности и склонности к рискованным действиям» [3, с. 98]. Механизм подобной фиксации обусловлен когнитивным шоком: «Внезапность столкновения с угрозой жизни, возможность и близость смерти, кардинально меняет представления человека о мире, рождая в нем тревожное ожидание опасности» [3, с. 98].

Кроме того, внезапность утраты блокирует естественную аффективную разрядку горя, вследствие чего непрожитые эмоции соматизируются. Авторы подчеркивают: «При потере близкого в результате несчастного случая, ожидаемые негативные эмоциональные состояния – страх, тревога, агрессия, гнев и др., скорее всего, подавляются, и проявляются в виде комплекса соматических симптомов, т. е. на телесном уровне. Внезапность известия о гибели значимого другого лишает человека возможности подготовиться к этому событию эмоционально, блокирует проявление адекватных реакций на ситуацию, создает ощущение непонимания со стороны других людей и ведет к изоляции от социума» [3, с. 98–99]. В противоположность этому, уход супруга вследствие длительного заболевания сопровождается астенизацией и иной картиной дезадаптации: «переживание утраты близкого по естественным причинам может сопровождаться симптомами депрессии, проявляющимися в виде потери интереса к жизни, в снижении мотивации и волевой регуляции» [3, с. 98]. Высокие корреляционные связи интегрального уровня посттравматического стресса со всеми шкалами методики SCL-90-r (rs от 0,43 до 0,59 при p = 0,0000) свидетельствуют о том, что «наличие травматического опыта в прошлом сопряжено с высокой вероятностью проявления психопатологических состояний различного рода в настоящем» [3, с. 98].

Специфика нарушений в эмоциональной сфере при распаде брака вследствие развода также заключается в закреплении непродуктивных паттернов реагирования. Эмпирические данные показывают, что разрушение диадических отношений актуализирует широкий спектр негативных переживаний, препятствующих конструктивному совладанию. В исследовании А. А. Баранова и Г. Л. Протопоповой зафиксировано, что «у бывшего супруга, пережившего развод, на первый план, выходят такие непродуктивные эмоциональные реакции, как изоляция, покинутость и их последствия (одиночество) – все это вызывает деструкцию эмоциональной сферы личности» [1, с. 150]. При этом деструктивные изменения затрагивают и систему морально-оценочных суждений о собственном «Я». Лица, пережившие расторжение брака, демонстрируют высокий уровень ригидности и «испытывают такие эмоциональные реакции как беспокойство, аффективное уплощение, безволие, уныние, потрясение, чувство вины и стыда перед детьми и родственниками за своё бессилие сохранить семью» [1, с. 150]. Развитие подобных аффективных комплексов блокирует доступ к адаптивным ресурсам личности, поскольку сопутствующее «переживание неприятных чувств (страх, печаль, тоска, вина, гнев)» приводит к закономерному «обесцениванию многих других, значимых для женатых людей эмоциональных состояний (радость, удовлетворенность, интерес, мечтательность)» [1, с. 152].

Тяжесть последствий распада союза требует рассмотрения развода не просто как нормативного семейного кризиса, но как витальной травмы с высоким риском психологической декомпенсации. Исследуя глубину поражения личностных структур женщины, Л. Р. Долотказина указывает, что «разрыв супружеских отношений представляет для женщины вторую по значимости психологическую травму (на первом месте находится психологическая травма, связанная с потерей ребенка)» [4, с. 316]. В качестве иллюстрации остроты кризисной дезадаптации автор приводит следующее утверждение: «Около 12% женщин в послеразводный период совершают суицидальные попытки, так как не могут самостоятельно решить жизненную проблему» [4, с. 316]. Вместе с тем в цитируемой обзорной работе данный показатель представлен без указания первоисточника, характеристик выборки и методологии сбора данных, ввиду чего он не может некритично экстраполироваться на генеральную совокупность разведенных женщин и должен интерпретироваться лишь как указание на наличие суицидального риска в клинически осложненных случаях. Подобные экстремальные проявления кризиса сопряжены с развитием аффективных и поведенческих нарушений, влекущих за собой ухудшение соматического здоровья и социальной дезорганизации.

Центральной психологической мишенью, подвергающейся деформации в процессе разрушения семьи, выступает система самоотношения женщины. Вслед за разрушением диады происходит смещение баланса между компонентами самоуважения, аутосимпатии и самоуничижения в сторону аутоагрессивных тенденций. Развитие негативного вектора самоотношения закономерно парализует коммуникативную и адаптивную активность личности: «негативное самоотношение является причиной множества трудностей в общении, так как человек с подобным самоотношением изначально уверен в том, что окружающие люди относятся к нему с неодобрением, осуждением и непринятием» [4, с. 317]. Формирующееся депрессивное состояние подкрепляется чувством бессилия и эмоционального истощения, когда «женщина после развода чувствует себя уставшей и опустошенной» [4, с. 317].

Для построения дифференцированных реабилитационных программ принципиальное значение имеет учет характера личностных изменений, возникающих под воздействием травмы. Л. Р. Долотказина дифференцирует два преобладающих типа патопсихологического реагирования на разрушение брака: «При неврозоподобном типе обнаруживается выраженная эмоциональная нестабильность, выраженная интровертированность, ситуационно-депрессивная самооценка со склонностью к самообвинению, нестойкость уровня притязаний. При психопатоподобном типе обнаруживается выраженная экстравертированность, высокий показатель нейротизма, раздражительность, неадекватные ситуации поведенческие реакции, хрупкость уровня притязаний, отсутствие мотивов самообвинения, снижение критичности к своему состоянию» [4, с. 316]. Данная дифференциация наглядно демонстрирует, что методы психологической коррекции не могут быть унифицированными: если при неврозоподобном типе реабилитация должна быть сфокусирована на снижении чувства вины и стабилизации самооценки, то при психопатоподобном типе первостепенной задачей становится развитие рефлексии, произвольного самоконтроля и купирование импульсивных реакций.

Концептуальным звеном, объединяющим феноменологию развода и вдовства, выступает психологический паттерн переживания утраты значимого Другого. Рассматривая эмоциональный отклик на крушение семейного союза через призму теории горя, Л. Р. Долотказина приводит классификацию И. А. Фурманова, где выделяются «несколько типов реакций на ситуацию утраты, среди них: замкнутость, изоляция и проблемы концентрации внимания, выражающиеся в чувствительности к разлуке, печали, тоске; вина за собственные мысли или поступки, вина, возложенная на супруга, характерное ощущение связи между способностью совершить какое-либо действие и наказанием; гнев, чувство озлобленности, как реакция на потерю близкого, аутоагрессия» [4, с. 317]. Сходство эмоционального симптомокомплекса подтверждает близость задач реабилитации женщин, перенесших развод, и овдовевших женщин, чье состояние также детерминировано разрушением объектных связей и крушением прежнего жизненного уклада.

Особую остроту переживание распада брачного союза приобретает в зрелом возрасте, когда разрушение семьи сопряжено с крушением сложившейся ролевой структуры и воспитанием детей в неполной семье. Согласно современным эмпирическим данным Е. Н. Устюжаниновой, «распад семьи часто воспринимается женщиной как доказательство ее неполноценности, что приводит к острому переживанию ею собственной несостоятельности, самообвинению» [5, с. 63]. В исследовании подчеркивается, что «чаще всего, развод тяжело переживается женщинами среднего возраста, что выражается в снижении уверенности в себе, повышении аутоагрессии, чувства вины, тревожности, депрессивных расстройствах» [5, с. 63]. Сравнительный анализ самовосприятия женщин, состоящих в браке, и разведенных женщин показывает, что «развод отрицательно влияет на некоторые аспекты самоотношения личности разведенных женщин, а именно аутосимпатию» [5, с. 66]. Данный дефицит самопринятия провоцирует тяжелые аффективные срывы: «Зачастую для разведенных женщин характерны негативные эмоциональные проявления, такие как истерики, злость, раздражение, вынесение самоприговоров, вплоть до действий и поступков, приносящих вред самой себе» [5, с. 66].

Вместе с тем эмпирическое исследование выявляет выраженную внутреннюю противоречивость когнитивных защит у данной категории. С одной стороны, разведенные женщины демонстрируют смещение локуса контроля во внешнюю среду: они «в меньшей степени, чем женщины, находящиеся в браке, предполагают, что их жизнь находится в их собственных руках, они готовы винить за все неудачи других (что мешает им понять собственные ошибки)» [5, с. 67]. С другой стороны, личность активно ищет компенсаторные механизмы совладания с травмой через гиперболизацию интеллектуальных и деловых качеств. Е. Н. Устюжанинова констатирует, что «разведенные женщины по сравнению с состоящими в браке в целом большее значение придают своим способностями и уму, более высоко их оценивают», при этом «для разведенных женщин в большей степени важна профессиональная деятельность, и они большее значение придают своим успехам в ней» [5, с. 67]. Данный феномен ухода в трудовую активность может рассматриваться психологом как важнейший ресурсный якорь реабилитации, позволяющий стабилизировать социальный статус женщины и восстановить разрушенное чувство собственной компетентности.

Кроме того, реабилитационный процесс должен учитывать острую потребность разведенных женщин в социальной валидизации их переживаний. Е. Н. Устюжанинова подчеркивает, что «для разведенных женщин существенное значение имеет, то, как воспримут развод окружающие их люди, какую оценку дадут, поскольку от этого зависит, и мера поддержки, в которой они нуждаются» [5, с. 67]. Зависимость от внешних оценок на фоне нарушенного самоотношения диктует необходимость психологической коррекции когнитивных искажений.

Дифференциация задач психологической помощи требует детального учета стадийности брачно-семейного цикла, на которой произошла деструкция отношений. В комплексном исследовании Е. А. Ипполитовой и Ю. В. Шведенко показано, что глубина кризисного состояния женщин сопряжена с продолжительностью брака. Исследователи отмечают, что «в ситуации развода кризисное состояние возникает и развивается "на пике кризиса" – тогда, когда начинает субъективно ощущаться необходимость внутренних и внешних изменений жизни, связанных с отсутствием брачного партнера» [6, с. 50]. При этом анализ структуры кризиса осуществляется через взаимосвязь четырех сфер: эмоциональной, когнитивной, поведенческой и временной.

Ключевым маркером кризисной дезинтеграции выступает нарушение временной трансспективы личности. Е. А. Ипполитова и Ю. В. Шведенко констатируют: «Изменение хода субъективного времени, его скорости, личностной включенности, насыщенности, глубины временной перспективы, прерывание связи "прошлое – настоящее – будущее" являются главнейшими признаками кризисного состояния личности, позволяющими не только определить наличие кризиса, но и выявить его суть, механизм протекания» [6, с. 51]. Сравнительный анализ групп женщин с разным супружеским стажем выявил, что «кризисное состояние женщин, проживших в браке от 8 до 18 лет, характеризуется большей степенью выраженности всех составляющих его компонентов, по сравнению с женщинами, переживающими развод на стадии семейного цикла от 1 до 7 лет» [6, с. 52]. У женщин с продолжительным стажем семейной жизни кризис протекает значительно тяжелее: «женщины, прожившие в браке от 8 до 18 лет, находятся в более "тяжелом" кризисном состоянии, так как у них присутствуют симптомы вегетативных расстройств, чего не обнаружено у женщин с опытом брачных отношений от 1 до 7 лет» [6, с. 52].

Наряду с этим результаты обследования указывают на то, что такие респонденты «расценивают свое прошлое как негативное, а настоящее – как фаталистическое. При этом женщины, прожившие в браке от 8 до 18 лет, в большей степени ориентированы на будущее, что может быть своего рода уходом от травмирующих переживаний прошлого и настоящего и вместе с тем ресурсом для разрешения кризиса» [6, с. 53]. Авторы приходят к заключению, что «у женщин, проживших в браке от 8 до 18, ориентация на будущее выступает ресурсом, на основе которого личность преодолевает кризис. Для этих женщин более характерно простраивание жизненной перспективы, планирование дальнейших событий, надежда на лучшее» [6, с. 52]. Таким образом, психологическая реабилитация женщин с длительным опытом брака должна опираться на реконструкцию позитивного образа будущего для преодоления вегетативной дестабилизации и когнитивной фиксации на прошлом.

Глубокая деструкция эмоциональной сферы находит прямое отражение в характере совладающего поведения личности. Изучение адаптационных механизмов показывает, что стресс утраты семьи активизирует защитные поведенческие паттерны. Как отмечают О. С. Булгакова, В. И. Николаев, Н. П. Денисенко и О. П. Сибилев, «копинг-стратегии являются социально-поведенческими формами защиты, в основе формирования которых лежит адаптация личности к изменяющимся условиям окружающей среды» [7, с. 97]. В ситуации расторжения брака женщины демонстрируют выраженную аффективную напряженность: «Наиболее высокие результаты имели разведенные женщины по шкале личностной тревожности – 39,8 ± 7,16 балла. Данные результаты дают возможность предполагать у разведенных женщин появление состояния тревожности в разнообразных ситуациях, особенно когда они касаются оценки ее компетенции и престижа» [7, с. 98]. Данный вывод находится в тесном соответствии с фактом компенсаторной профессионализации, поскольку именно в сфере социального признания и профессиональных достижений женщина стремится компенсировать чувство рухнувшего благополучия.

Принципиальное значение для построения программ психологической помощи имеет фактор динамики совладания во времени. Исследование выявило тревожную закономерность: с течением времени после кризиса продуктивная смысловая переработка стрессора спонтанно угасает. О. С. Булгакова с коллегами констатируют, что «у женщин, так как получено отрицательное эмпирическое значение r=-0,230, наоборот, существует тенденция к уменьшению использования стратегии "Положительная переоценка" с возрастанием срока после развода» [7, с. 99]. При этом «копинг-стратегия "Положительная переоценка" имеет тенденцию к убыванию с возрастанием срока после развода, а копинг-стратегии "Планирование решения проблемы" имеет тенденцию к возрастанию по мере увеличения срока после развода» [7, с. 100]. Это свидетельствует о том, что без квалифицированной психологической помощи женщина замыкается на прагматическом, инструментальном функционировании, вытесняя необходимость глубинной эмоциональной переработки утраты. Учитывая, что копинг-стратегия самоконтроля остается неизменной независимо от времени, авторы резюмируют: «Более выраженное психоэмоциональное напряжение разведенных женщин и особенности вырабатываемых копинг-стратегий у мужчин и женщин необходимо учитывать при проведении коррекции данного вида психоэмоционального стресса» [7, с. 100].

Ведущим фактором фиксации на переживании утраты и катализатором депрессивных проявлений выступает феномен самообвинения, когда крах семейной системы интерпретируется женщиной как собственная несостоятельность. В рамках когнитивно-поведенческой парадигмы преодоление данной дисфункции опирается на концепцию рационально-эмотивно-поведенческой терапии А. Эллиса, ключевым инструментом которой служит формирование безусловного самопринятия личности. Как подчеркивают Е. О. Ермолова и А. А. Родионова, в данном подходе человек с развитым самопринятием «полностью и безоговорочно принимает себя независимо от того, ведет ли он себя разумно, правильно или компетентно, уважают или любят ли его другие люди» [8, с. 54]. Данная установка приобретает критическое значение для психологической реабилитации женщин, находящихся в ситуации развода или овдовения, поскольку именно утрата статуса супруги и разрушение социального одобрения наносят сильнейший удар по условной самооценке.

Теоретический и психометрический анализ показывает, что безусловное самопринятие выполняет мощную буферную функцию против аффективных нарушений кризисного периода. Е. О. Ермолова и А. А. Родионова отмечают, что «люди с высоким уровнем безусловного самопринятия показывают меньший уровень подверженности депрессии и тревоге» [8, с. 54]. Данная закономерность объясняется тем фактом, что «одним из симптомов депрессии выступает низкая самооценка, а также несоразмерное самобичевание в ответ на неудачу» [8, с. 54]. В контексте реабилитационного процесса важно учитывать специфику эмоционального реагирования: преодоление кризиса не означает полного вытеснения негативных эмоций, однако принципиально меняет когнитивную оценку происходящего. Исследователи констатируют, что «в случае неудачи люди с высоким уровнем самопринятия не чувствуют угрозы по отношению к чувству собственного достоинства, поэтому их реакции относительно негативных событий приглушены по сравнению с реакцией людей, обладающих низким уровнем самопринятия» [8, с. 55].

Эмпирическая валидизация конструкта, проведенная отечественными психологами, выявила значимые психотерапевтические корреляты. В ходе психометрического исследования Е. О. Ермоловой и А. А. Родионовой была обнаружена выраженная обратная взаимосвязь между безусловным самопринятием и деструктивными компонентами самоотношения: шкалами «Конфликтность» (r = -0,586 при p < 0,001) и «Самообвинение» (r = -0,521 при p < 0,001) [8, с. 60]. Таким образом, целенаправленное развитие безусловного самопринятия в процессе реабилитации позволяет напрямую воздействовать на ядро неврозоподобных реакций разведенных женщин и вдов – генерализованное чувство вины и аутоагрессию. В практическом аспекте адаптированный диагностический инструментарий позволяет «адресно направлять усилия специалистов – психологов на укрепление статуса (уровня) самопринятия и может применяться как в исследовательских целях, так и сфере консультативной практики и психодиагностики» [8, с. 63].

Для преодоления глубокой социальной изоляции и стигматизации, сопровождающих потерю супруга, высокоэффективным методом реабилитации выступает групповая психологическая поддержка, реализуемая в том числе с применением современных цифровых технологий. Анализируя психологические барьеры вдовства, Н. С. Крамаренко и Н. Г. Рябова подчеркивают табуированность темы смерти в обществе, из-за чего горюющие женщины вынуждены подавлять свои переживания. В этих условиях «ценность группы и встреча с теми, кто испытывает аналогичные переживания, позволяет участникам восстановить "чувство нормальности", даёт возможность раскрыться, рассказать о своих чувствах без "страха санкций и удивления", позволяет им обмениваться мыслями о горе, а также даёт надежду на то, что после потери можно жить дальше» [9, с. 125].

Эмпирическое исследование эффективности трехэтапной онлайн-программы психологической помощи показало ее высокую результативность в купировании депрессивных и соматовегетативных нарушений. Н. С. Крамаренко и Н. Г. Рябова установили статистически достоверные различия между женщинами, прошедшими реабилитационный тренинг, и контрольной группой: «В результате расчёта Т-критерия Стьюдента по шкале "Соматические проявления" (t=2.833, p<0,01) были выявлены значимые различия между исследуемыми группами... Были выявлены также значимые различия между результатами обеих групп по общему тестовому показателю Шкалы депрессии Бека (t=2.174, p<0,05)» [9, с. 131]. Кроме того, участие в группе принципиально оптимизирует копинг-поведение вдов: авторы констатируют, что «выработка моделей поведения и стратегий преодоления стресса у тех, кто прошёл тренинг, имеет тенденцию к оптимизации в плане выхода из социальной "изоляции", вступления в социальный контакт и поиска социальной поддержки» [9, с. 132].

Вместе с тем исследователи формулируют строгие организационно-методические требования к проведению групп поддержки с целью предотвращения ятрогений и ретравматизации участниц. Для обеспечения терапевтической динамики критически важен гетерогенный состав групп по фактору времени, прошедшего с момента утраты: «Для людей, находящихся в остром периоде переживания утраты, важно наличие в группе участников с более продолжительным сроком потери. Это служит своеобразным ориентиром изменений в будущем. Поэтому собирать группы из людей с одинаково небольшим сроком утраты (до 3–6 мес.) нежелательно» [9, с. 133]. При соблюдении данных условий «грамотная организация групп психологической помощи в ситуации утраты помогает избежать возможных рисков и негативных последствий участия в них: несоответствия ожиданиям или потребностям, ретравматизации в ходе погружения в истории о потерях других людей, обесценивания некоторых потерь в пользу других ("соревнование за худшую потерю"), игнорирования потребностей участников, культивирования горя и т. д.» [9, с. 133–134].

Параллельные закономерности реабилитационного потенциала интернет-среды выявляются и в отношении разведенных женщин. В современных исследованиях Е. В. Тихомировой, А. Г. Самохваловой, С. А. Хазовой, М. В. Сапоровской и Д. А. Чичериной отмечается, что расторжение брака провоцирует тяжелый дезадаптивный симптомокомплекс: «"Постразводный синдром" часто проявляется в виде аутоагрессии, отчаяния, чувства одиночества, брошенности, пустоты, депрессии, ощущения безысходности и бессмысленности жизни» [10, с. 218]. В этих обстоятельствах обращение к виртуальным сообществам выполняет функции первичной эмоциональной стабилизации. Авторы приводят аргументы в пользу положения о том, что «онлайн-коммуникация женщин (общение в тематических чатах и форумах) в актуальной ситуации развода и в постразводный период аккумулирует опыт переживания субъекта, является интегративной копинг-стратегией, ориентированной на поиск социальной поддержки, регуляцию отрицательных (астенических и стенических) эмоций, когнитивную переоценку травмирующей ситуации, планирование действий по изменению себя и своей жизни» [10, с. 220].

Механизм психотерапевтического воздействия сетевого общения заключается в нормализации кризисного состояния и безопасной эмоциональной экспрессии: «Для них общение с теми, кто оказался в схожей жизненной ситуации, создаёт эффект разделённого переживания, когда они ощущают себя понятыми и принятыми, частью референтной группы» [10, с. 220]. Качественный анализ содержания сетевых взаимодействий показывает, что «в качестве стратегии преодоления негативных последствий ситуации развода более чем в 50 % сообщений рассматривается работа над собой... а в качестве главного ресурса – поддержка окружающих» [10, с. 222].

Кроме того, исследование Е. В. Тихомировой с соавторами детально раскрывает динамику совладания в отдаленной перспективе, обнаруживая при этом существенное расхождение с выводами О. С. Булгаковой с соавторами относительно направленности изменений стратегии положительной переоценки. Было установлено, что «женщины, пережившие развод менее 3 лет назад, статистически значимо чаще по сравнению с женщинами, пережившими развод более 10 лет назад, используют стратегию "Поиск социальной поддержки" (U = 47,53; p = 0,019)» [10, с. 225]. В то же время «стратегия "Бегство-избегание" более характерна для женщин, переживших развод от 3 до 10 лет назад (U = 76; p = 0,043), в то время как "Положительная переоценка" преобладает у женщин, переживших развод более 10 лет назад (U = 73; p = 0,031)» [10, с. 225]. Обобщая процессуальную динамику реабилитации, исследователи подчеркивают: «На ранних этапах переживания развода на первый план выходит "работа" с эмоциональным состоянием, совладание с негативными эмоциями, а в последующем наступает время осмысления, реинтерпретации прошлого и выстраивание жизни в новых условиях, осознание возможностей, которые приносит развод» [10, с. 225].

Для практической реализации задач психологической помощи принципиальное значение имеет структурирование процесса реабилитации во времени. И. М. Пономарева предлагает целостную модель консультативного процесса, выделяя три последовательных этапа: «этап работы с клиентами в остром кризисном состоянии; этап психологической коррекции; этап реабилитации» [2, с. 47]. Каждый из этих этапов решает специфические задачи, согласующиеся с динамикой преодоления психологической травмы.

На первом этапе, ориентированном на лиц в остром кризисном состоянии, главными целями выступают «нормализация эмоционального состояния клиента и его адаптация к жизни в новом статусе (разведенного супруга)» [2, с. 48]. Травматический аффект существенно сужает когнитивное поле восприятия женщины: «Для человека в кризисном состоянии характерно так называемое туннельное сознание, когда он сфокусирован на негативных переживаниях: душевной боли, чувствах беспомощности, вины и стыда, обычно возникающих при травматическом стрессе. В таком состоянии человек, как правило, не замечает тех возможностей, которые имеет. Поэтому важной задачей консультанта является формирование доступа клиента к своим ресурсам» [2, с. 48]. При этом автор формулирует фундаментальный принцип психологической помощи: «на первом этапе кризисной помощи, когда клиент находится в остром кризисном состоянии, целесообразно опираться скорее на внешние по отношению к клиенту ресурсы», а во временном аспекте – «на ресурсы настоящего и иногда ресурсы прошлого, поскольку травматический стресс словно блокирует будущее личности, постоянно возвращая ее к воспоминаниям прошлого» [2, с. 49]. В качестве внешних опорных ресурсов продуктивно задействуются социальное окружение, натуртерапия и арт-терапевтические методы, что при работе с овдовевшими женщинами (особенно при внезапной утрате партнера) позволяет нивелировать острую симптоматику возбудимости и телесную соматизацию аффекта.

На втором этапе, представляющем собой фазу психологической коррекции, фокус внимания смещается на внутриличностные структуры. И. М. Пономарева указывает, что основными целями консультирования здесь становятся «коррекция самооценки и восстановление целостности личности» [2, с. 49]. На данном этапе психолог помогает преодолеть переживание личностного краха, сформировать программу приоритетных целей саморазвития и активизировать внутренние ресурсы (здоровье, волевые качества, способности, профессиональную компетентность).

Третий этап, выступающий непосредственной стадией реабилитации, нацелен на долгосрочную перспективу: его ведущие задачи определяются как «восстановление дееспособности личности и ее готовности вступать в близкие отношения» [2, с. 50]. Именно на этом этапе открывается доступ к ресурсам будущего и становится возможной проработка амбивалентного внутриличностного конфликта: «хочу любить – боюсь любить». Важнейшей психотерапевтической задачей здесь является трансформация смысловой парадигмы пережитой утраты. Психолог содействует изменению смысловой атрибуции: «Этот смысл можно осознать, если переформулировать вопрос "За что?" на вопросы "Зачем?", "Для чего?". Консультант спрашивает клиента: "Как вы думаете, для чего вам пришлось пережить подобный опыт? Чему вас научила данная ситуация?"» [2, с. 50].

Отдельным фактором, осложняющим реабилитацию матерей, переживших распад брака или утрату супруга, выступает деформация детско-родительской подсистемы. Стремясь компенсировать эмоциональную пустоту, женщина рискует перегрузить ребенка несвойственными ему функциями. И. М. Пономарева описывает распространенную ошибку семейного взаимодействия – «заключение "брака" с ребенком, или психологический инцест», который «проявляется в том, что родители используют любовь к детям как замену любви к мужу или жене. Так родитель, переживший развод, не готовый выстраивать новые партнерские отношения из-за существующей травмы, компенсирует эти отношения всепоглощающей любовью и эмоциональной привязанностью к ребенку» [2, с. 51]. Своевременное выявление и психокоррекция данной патологической фиксации предохраняют семейную систему от ролевой путаницы и способствуют подлинной автономизации личности женщины.

Предложенная И. М. Пономаревой логика созвучна концепции психологического сопровождения А. А. Баранова и Г. Л. Протопоповой, интегральная цель которой заключается в том, чтобы «опосредованно через методы коррекционного воздействия на механизмы цинизма и ригидности снизить развитие эмоциональных маркеров переживания критической жизненной ситуации в условиях расторгнутого брака» [1, с. 151]. Реализация данного подхода осуществляется через последовательную интеграцию четырех ключевых этапов:

Этап «Влияние на свою эмоциональную сферу», сфокусированный на индивидуальной работе с когнитивными предпосылками травмы, где необходимо «найти важные этиологические и патогенетические причины формирования ригидности и цинизма; выявить непродуктивные модели поведения, которые необходимо изменить и выстроить перспективные ценностные установки после развода» [1, с. 151].

Этап «Преодоление внутренних обид к бывшему супругу», реализуемый в формате группового взаимодействия, цель которого – «развить способность открыто выражать своё горе, с целью примирения с прошлыми отношениями и преодолеть накопление старых обид в браке» [1, с. 151].

Этап «Умиротворение», направленный на телесно-ориентированную и психоэмоциональную стабилизацию, в процессе которого происходят «осознание и высвобождение его психосоматических симптомов, воспитание сильной веры в собственную способность управлять процессами ригидности и цинизма» [1, с. 151].

Этап «Формирование новых установок», призванный содействовать реорганизации жизненного пространства личности, где ведущими задачами являются «отследить негативные установки о прошлом, настоящем и будущем; построить планы на будущее (на 12 и 24 месяцев вперёд)» [1, с. 151].

Обсуждение. Критическое сопоставление проанализированных исследований позволяет выявить ряд теоретических и эмпирических противоречий, имеющих принципиальное значение для конструирования программ реабилитации. Первое противоречие касается временной динамики копинг-стратегии «Положительная переоценка». Если в исследовании О. С. Булгаковой с соавторами зафиксирована статистическая тенденция к снижению использования данной стратегии по мере увеличения срока после развода (r = -0,230) на фоне роста «Планирования решения проблемы» [7], то Е. В. Тихомирова с коллегами, напротив, обнаружили преобладание «Положительной переоценки» у женщин со сроком развода более 10 лет (U = 73; p = 0,031) при доминировании «Бегства-избегания» на интервале от 3 до 10 лет (U = 76; p = 0,043) [10]. Данное расхождение объясняется нелинейным, волнообразным характером постразводной адаптации и различиями охваченных временных горизонтов: на среднесрочном этапе истощение эмоциональных ресурсов действительно ведет к свертыванию смысловой переоценки в пользу либо узкопрагматического планирования [7], либо защитного избегания [10], тогда как глубинная экзистенциальная реинтерпретация кризиса становится доступной лишь в отдаленной временной перспективе либо при целенаправленной психотерапевтической фасилитации.

Второе противоречие обнаруживается при сопоставлении данных о структуре самоотношения и локусе контроля. С одной стороны, в работах А. А. Баранова и Г. Л. Протопоповой [1], Л. Р. Долотказиной [4] и Е. Н. Устюжаниновой [5] в качестве ядерного феномена кризиса выделяется острое самообвинение и чувство собственной несостоятельности. С другой стороны, Е. Н. Устюжанинова фиксирует у разведенных женщин экстернальную готовность обвинять в неудачах окружающих в сочетании с завышенной оценкой собственного ума и профессиональных качеств [5], а Л. Р. Долотказина указывает на отсутствие мотивов самообвинения при психопатоподобном типе реагирования [4]. Сопоставление этих положений показывает, что реакция на распад брака неоднородна и поляризуется по двум защитным векторам: интрапунитивному (неврозоподобному), требующему работы с виной через развитие безусловного самопринятия [8], и экстрапунитивному (психопатоподобному либо компенсаторно-защитному), где необходима коррекция экстернальных защит и развитие критической саморефлексии.

Третье противоречие затрагивает проблему временной перспективы. Согласно модели И. М. Пономаревой, травматический стресс блокирует будущее личности, вследствие чего на первом этапе помощи следует опираться на ресурсы настоящего и прошлого [2]. В то же время Е. А. Ипполитова и Ю. В. Шведенко выявили, что женщины с длительным стажем брака (8–18 лет), несмотря на тяжелые вегетативные расстройства, демонстрируют выраженную ориентацию на будущее при негативной оценке прошлого и фаталистическом восприятии настоящего [6]. Данное противоречие снимается при разграничении конструктивного планирования и защитной футуризации: на острой стадии кризиса обращение к будущему может выступать формой иллюзорного бегства от непереносимого настоящего [6], поэтому продуктивное целеполагание на 12 и 24 месяца вперед [1] оправдано лишь после первичной эмоциональной и соматической стабилизации.

Сравнительная оценка эффективности рассмотренных методов и программ по четырем заявленным критериям демонстрирует их взаимодополняемость и различный уровень эмпирической верификации. Наиболее строгим подтверждением результативности по критериям снижения депрессивной и соматической симптоматики, а также оптимизации просоциального копинга обладает трехэтапная онлайн-программа Н. С. Крамаренко и Н. Г. Рябовой, эффективность которой проверена квазиэкспериментально с использованием контрольной группы и Т-критерия Стьюдента [9]. В отличие от спонтанного общения на тематических форумах [10], обеспечивающего преимущественно первичную эмоциональную вентиляцию, структурированная онлайн-группа с гетерогенным по сроку утраты составом участниц предотвращает культивирование горя и вторичную ретравматизацию [9]. Когнитивно-поведенческие интервенции по развитию безусловного самопринятия [8] обладают высокой диагностической и психометрической обоснованностью по критерию реструктуризации самоотношения (значимые отрицательные корреляции с самообвинением и конфликтностью [8]), однако в ситуации внезапного овдовения, осложненного когнитивным шоком, гипервозбудимостью и соматизацией [3], они должны предваряться кризисной поддержкой и телесно-ориентированной регуляцией (этап «Умиротворение» [1]). В свою очередь, трехэтапная модель И. М. Пономаревой [2] и четырехэтапная программа А. А. Баранова и Г. Л. Протопоповой [1] наиболее полно отвечают критерию восстановления временной трансспективы и личностной автономии (включая профилактику психологического инцеста [2]), но представлены в литературе как концептуально-методические модели без данных контролируемых экспериментальных испытаний. Кроме того, при оценке надежности обобщаемых выводов необходимо учитывать, что проанализированный корпус ограничивается 10 источниками, где преобладают малые выборки и поперечные корреляционные планы исследования [3; 5; 6; 7; 8; 10], фиксирующие статистическую сопряженность переменных, но не доказывающие прямых причинно-следственных связей.

Заключение. Развод и овдовение представляют собой специфические формы кризиса утраты супружеских отношений, имеющие сходную стадийную динамику проживания горя, но различающиеся по психопатологическим мишеням. Если при разводе преобладают деструкция самоотношения, ригидность, обида и ролевые конфликты, то при овдовении ведущими факторами выступают посттравматический стресс высокой интенсивности, соматизация аффекта и симптомы гипервозбудимости (особенно при внезапной смерти супруга).

Реабилитационный процесс должен носить фазовый, пролонгированный характер. На острой стадии необходимы нормализация эмоционального фона, купирование туннельного восприятия и опора на внешние ресурсы настоящего. На этапе психокоррекции фокус смещается на преодоление самообвинения через формирование безусловного самопринятия (РЭПТ) как когнитивного механизма, обеспечивающего переход от защитного избегания к адаптивным копинг-стратегиям. На этапе завершающей реабилитации ключевыми задачами выступают реконструкция временной перспективы, перевод смысловой атрибуции кризиса в конструктивное русло («Зачем?» и «Для чего?») и восстановление личностной автономии.

Сопоставление рассмотренных подходов свидетельствует о высокой результативности сочетания индивидуального поэтапного консультирования и структурированных групповых форм поддержки, включая дистанционные сообщества в социальных сетях. Участие в онлайн-группах создает эффект разделенного переживания, преодолевает социальную изоляцию, снижает депрессивную и соматическую симптоматику и стимулирует просоциальные модели копинга. Организация таких групп требует дифференциации участников по сроку давности утраты для профилактики вторичной травматизации.

В качестве практических рекомендаций психологам-консультантам предлагается диагностировать временную трансспективу и локус контроля клиенток, задействовать ресурс компенсаторной профессионализации, а также своевременно корректировать детско-родительские дисфункции (явления психологической инцестуозности) в неполных семьях. Ввиду того, что выводы настоящего обзора базируются на ограниченной выборке источников с преобладанием корреляционных и срезовых дизайнов на малых выборках, перспективным направлением дальнейших исследований выступает лонгитюдная и экспериментальная проверка эффективности интегративных программ реабилитации.

1. Баранов, А. А. Эмоциональные маркеры переживания личностью критической жизненной ситуации / А. А. Баранов, Г. Л. Протопопова // Вестник Удмуртского университета. Серия «Философия. Психология. Педагогика». 2022. Т. 32, № 2. С. 146–154.
2. Пономарева, И. М. Специфика и этапы психологического консультирования лиц, переживающих кризисную ситуацию развода / И. М. Пономарева // Ученые записки СПбГИПСР. 2014. Вып. 1, т. 21. С. 45–52.
3. Казымова, Н. Н. Тяжелые жизненные события и их психологические последствия: утрата или угроза потери близкого / Н. Н. Казымова, Н. Е. Харламенкова, Д. А. Никитина // Вестник Костромского государственного университета. Серия: Педагогика. Психология. Социокинетика. 2019. Т. 25, № 2. С. 96–101.
4. Долотказина, Л. Р. Психологические исследования проблемы самоотношения разведенной женщины / Л. Р. Долотказина // Образование магистров: проблемы и перспективы решения. 2022. С. 316–318.
5. Устюжанинова, Е. Н. Особенности самовосприятия замужних и состоящих в разводе женщин / Е. Н. Устюжанинова // Актуальные вопросы развития личности профессионала : сборник материалов Международного психологического форума. Самара : СФ ГАОУ ВО МГПУ, 2024. С. 62–67.
6. Ипполитова, Е. А. Комплексное исследование кризисного состояния женщин, переживающих развод на разных стадиях брачно-семейного цикла / Е. А. Ипполитова, Ю. В. Шведенко // Известия Алтайского государственного университета. Серия: Педагогика и психология. 2012. № 2. С. 50–53.
7. Булгакова, О. С. Особенности выбора копинг-стратегий у разведенных мужчин и женщин, находящихся в состоянии психоэмоционального стресса / О. С. Булгакова, В. И. Николаев, Н. П. Денисенко, О. П. Сибилев // Вестник Северо-Западного государственного медицинского университета им. И.И. Мечникова. 2015. Т. 7, № 2. С. 97–101.
8. Ермолова, Е. О. Психометрический анализ и адаптация методики «Опросник безусловного самопринятия» Дж. Чемберлена и Д. Гааги / Е. О. Ермолова, А. А. Родионова // Системная психология и социология. 2024. № 4. С. 51–64.
9. Крамаренко, Н. С. Социальные сети и поддержка женщин, переживающих утрату супруга / Н. С. Крамаренко, Н. Г. Рябова // Российский социально-гуманитарный журнал. 2023. № 1. С. 123–139.
10. Тихомирова, Е. В. Опыт переживания женщинами ситуации развода / Е. В. Тихомирова, А. Г. Самохвалова, С. А. Хазова, М. В. Сапоровская, Д. А. Чичерина // Acta Biomedica Scientifica. 2022. Т. 7, № 3. С. 216–228.