Теория литературы. Текстология | Филологический аспект №04 (132) Апрель 2026

Язык и молчание как формы существования личности в романе Гузель Яхиной «Дети мои»

Муцольгова Джаннат Башировна
магистрантка 2 курса филологического факультета кафедры русской и зарубежной литературы, направление подготовки «Русская литература», Ингушский государственный университет, г. Магас, Республика Ингушетия, osuzaemau@mail.ru
Горчханова Танзила Хасултановна
кандидат филологических наук, доцент кафедры русской и зарубежной литературы, Ингушский государственный университет, г. Магас, Республика Ингушетия, tanzila-gorch@list.ru

Аннотация: Статья посвящена анализу языка и молчания как двух взаимодополняющих форм существования личности в романе Гузель Яхиной «Дети мои» (2018). Через образ учителя Якоба Баха и его окружения автор показывает, как языковая идентичность (высокий немецкий, фольклор, литература) первоначально формирует личность в условиях культурного пограничья, а затем, под давлением исторической травмы, трансформируется в молчание не как отсутствие, а как высшую форму духовной коммуникации и творческого сопротивления. Опираясь на филологический анализ текста, исследование раскрывает, как Яхина переосмысливает классическую русскую традицию молчания (от Пушкина до современной прозы) в контексте судьбы поволжских немцев. Язык здесь инструмент культурной памяти и создания мира, молчание же, пространство внутренней свободы и мифотворчества.
Ключевые слова: язык и молчание, языковая личность, поволжские немцы, мифопоэтика, логос, феномен молчания, культурная идентичность.

Mutsolgova Jannat Bashirovna
is a 2nd-year undergraduate student at the Faculty of Philology of the Department of Russian and Foreign Literature, the field of study is "Russian Literature", Ingushetia State University, Magas, Republic of Ingushetia
Gorchkhanova Tanzila Khasultanovna
Candidate of Philological Sciences, Associate Professor of the Department of Russian and Foreign Literature, Ingushetia State University, Magas, Republic of Ingushetia

Abstract: The article is devoted to the analysis of language and silence as two complementary forms of personal existence in Guzel Yakhina's novel "My Children" (2018). Through the image of the teacher Jacob Bach and his entourage, the author shows how linguistic identity (high German, folklore, literature) initially forms a personality in conditions of cultural borderlands, and then, under the pressure of historical trauma, transforms into silence not as absence, but as the highest form of spiritual communication and creative resistance. Based on a philological analysis of the text, the study reveals how Yakhina reinterprets the classical Russian tradition of silence (from Pushkin to modern prose) in the context of the fate of the Volga Germans. Language here is an instrument of cultural memory and the creation of peace, silence is a space of inner freedom and myth making.
Keywords: language and silence, linguistic personality, Volga Germans, mythopoetics, logos, phenomenon of silence, cultural identity.

Современная русская проза XXI века активно обращается к травматическому опыту XX столетия, где язык и молчание становятся не просто стилистическими приемами, а экзистенциальными категориями существования личности. Роман Гузель Яхиной «Дети мои», удостоенный «Большой книги» и переведенный на несколько языков, продолжает линию «Зулейхи», но углубляет ее в сторону культурно-языкового конфликта. История учителя немецкого Якоба Баха в Поволжье 1920-1930-х годов –  это не только хроника раскулачивания и репрессий, но и философское исследование: как личность выживает, когда ее язык (немецкий, литературный, фольклорный) сталкивается с государственным дискурсом, а затем обрекает себя на молчание.

Актуальность темы обусловлена растущим интересом филологии к феномену молчания как форме сопротивления тоталитаризму и сохранению идентичности [5, с. 146; 2, с. 238]. Цель статьи – проследить динамику языка и молчания как двух форм бытия личности: от активного культурного самовыражения к творческому безмолвию. Задачи включают теоретическое обоснование категорий, анализ этапов трансформации в тексте романа и интерпретацию символики «немоты» Баха. Методология опирается на филологический close reading с элементами мифопоэтического и лингвистического анализа [10, с. 156; 6, с. 268].

В филологической традиции язык понимается не только как средство коммуникации, но и как конституирующий фактор личности. М. М. Бахтин подчеркивал диалогическую природу слова: личность рождается в слове, обращенном к Другому [10, с. 262]. Ю. М. Лотман в концепции семиосферы показывал, как язык культуры сохраняет идентичность в пограничных ситуациях [11, с. 449]. Молчание же, напротив, часто трактуется как травматический ответ на насилие: оно может быть знаком поражения (как в интервью Яхиной о «молчащем поколении») или, парадоксально, высшей формой общения – «языком тишины», где слова обретают вес через отсутствие [4, с. 57; 2, с. 141].

В контексте советской литературы тело и слово становятся полем битвы государства и индивида. В романе Яхиной это проявляется особенно остро: немецкий язык Баха – носитель высокой культуры (Гёте, Новалис, Шиллер), фольклор Клары – народная мудрость, а официальный советский дискурс – идеологическая «мертвая речь» [3, с. 7]. Исследователи отмечают, что молчание здесь не вакуум, а пространство мифотворчества: сказки Баха материализуются, превращая героя в невольного демиурга [2, с. 238; 7, с. 6].

В начале романа личность Баха полностью погружена в язык. Как учитель немецкой словесности в колонии Гнаденталь, он живет высокой литературой: цитаты из Гёте, Гейне, Новалиса формируют его внутренний мир. Язык здесь – не инструмент, а сущность: «высокий немецкий» противостоит диалекту Клары, но их встреча рождает синтез книжного и народного начал немецкой культуры [2, с. 242].

Вербально-семантический уровень языковой личности поволжского немца, по анализу Солуновой и Салимовой, включает богатый лексикон, связанный с литературой, фольклором и природой Поволжья. Бах «перелицовывает» диалект Клары в элегантные фразы, а она делится сказками о золотых яблоках и говорящих рыбах. Язык становится мостом: «Да и говорили они теперь мало. Все, что не требовало слов, делалось молча: по взгляду или кивку головы» [4, с. 53]. Это не дефицит, а избыток смысла – язык формирует личность как хранителя культурной памяти в условиях надвигающейся угрозы.

Интертекстуальные связи с русской классикой (Пушкин, Бунин, Чехов) усиливают эту форму: усадебный хутор Баха – locus, где язык сохраняет «усадебный миф» в эпоху разрушения [7, с. 13]. Личность существует через слово как через дыхание.

Этап репрессий – раскулачивание, арест, насилие – ломает языковую оболочку. Травма (изнасилование Клары, ее смерть) приводит Баха к обету молчания: он становится «немым отшельником». Здесь молчание рождается не как добровольный выбор, а как реакция на невозможность говорить в мире, где слово искажено властью [5, с. 153].

Однако Яхина избегает однозначности. Молчание – не капитуляция, а новая форма бытия. Бах пишет сказки, которые «воплощаются в реальности»: «Дева-узница» материализует образ Клары. Это логос как творение мира – мотив пророчества, где слово-миф противостоит мертвому идеологическому дискурсу Гофмана [2, с. 243]. Вербальная скудость делает жизнь «ощутимей, а слова – весомей» [4, с. 54]. Жесты, взгляды, дыхание – «язык нежнее грубой человеческой речи» – создают предельную духовную близость с дочерью Анче.

Мифологема реки (Волга как locus sacra) усиливает семантику: вода смывает слова, но сохраняет память в молчании [8, с. 41]. Личность не исчезает – она переходит в режим внутренней свободы, где молчание защищает ребенка от внешнего мира и позволяет сохранить культурный код.

В финале молчание Баха – это не пустота, а полнота. «Язык молчания» эстетизируется как наивысший духовный акт: «только в молчании распускаются неожиданные и вечные цветы» [2, с. 239]. Бах и Анче создают свой язык – из касаний и взглядов, который преодолевает пределы вербального. Сказки, написанные в тишине, меняют реальность: герой становится демиургом, противостоящим советской «перековке» [3, с. 8].

Сравнение с «феноменом молчания» в прозе Водолазкина и Улицкой показывает общность: молчание – пространство искупления и сохранения любви в травматическом хронотопе [5, с. 151]. У Яхиной оно еще и культурное: немецкая идентичность выживает не в громких декларациях, а в тихом хуторе, где фольклор и литература сливаются в миф. Личность обретает свободу не вопреки молчанию, а через него – как через отказ от ложного слова.

Критики отмечают кинематографичность и визуальность романа: молчание позволяет детализировать быт, пейзаж, эмоции, делая их «ощутимее» [4, с. 53]. Это не поражение «молчащего поколения», а его скрытая победа: дети (буквально и метафорически) наследуют не страх, а способность творить в тишине.

В романе «Дети мои» язык и молчание предстают двумя сторонами одной медали – формами существования личности в эпоху исторического слома. Язык первоначально конституирует Баха как носителя культуры, молчание же позволяет ей выжить и трансформироваться в творчество. Яхина, продолжая традиции русской литературы, предлагает оптимистическую философию: молчание – не конец, а начало новой, внутренней свободы, где слово обретает силу через тишину.

Перспективы исследования – сравнение с трилогией Яхиной или анализ гендерных аспектов молчания (Клара vs Бах). Роман доказывает: личность не нуждается в громких словах, чтобы остаться собой.

1 Кондакова О. А. Мортальные мотивы в романе Г. Яхиной «Дети мои» // Научный результат. Социальные и гуманитарные исследования. 2020. Т. 6. № 4. С. 50–58.
2 Павлова Н. И. Сказка –миф –логос в поэтике романа Г. Яхиной «Дети мои» // Вестник славянских культур. 2021. Т. 59. С. 237–247.
3 Розин В. М. Художественная реальность романа Гузель Яхиной «Дети мои» // Культура и искусство. 2018. № 10. С. 1–10.
4 Павлова Н. И. Поэтика визуальности в романе Г. Яхиной «Дети мои»: к вопросу о феномене литературного успеха // Культура и текст. 2018. № 3 (34). С. 45–58.
5 Сабó Т. Феномен молчания в современной русской прозе (романы Евгения Водолазкина, Людмилы Улицкой и Гузель Яхиной) // Acta Universitatis Lodziensis. Folia Litteraria Rossica. 2021. № 14. С. 145–162.
6 Солунова Я. А., Салимова Д. А. Вербально-семантический уровень языковой личности поволжского немца (на примере романа «Дети мои» Г. Яхиной) // Российские социогуманитарные исследования. 2023. Т. 15. № 3. С. 261–277.
7 Богданова О. А. Интертекстуальный ресурс русской классики XIX–XX вв. в романе Гузели Яхиной «Дети мои» (2018) // Chinese Journal of Slavic Studies. 2024. № 4 (1). С. 1–15.
8 Жулькова К. А. Мифологема реки в романе Г. Яхиной «Дети мои» // Научный результат. Социальные и гуманитарные исследования. 2023. Т. 9. № 2. С. 37–45.
9 Крылысова О. В. Роман Г. Яхиной «Дети мои» в оценке критики // Вестник Томского государственного университета. Филология. 2020. № 65. С. 112–125.
10 Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М. : Советская Россия, 1979. 320 с.
11 Лотман Ю. М. Семиосфера. СПб. : Искусство-СПБ, 2000. 704 с.
12 Цзан С. Художественная ценность бестселлера: жанровое искусство романа Г. Яхиной «Дети мои» // Неофилология. 2024. № 10 (4). С. 956–966.
13 Масленникова А. В. Повествовательный эффект отмеченности качеством настоящего в современной русской прозе: роман Г. Яхиной «Дети мои» // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2026. Т. 19. № 1. С. 112–130.
14 Яхина Г. «Дети» –роман о молчащем поколении : интервью // Нож. 2018. 1 июня. URL: https://knife.media/yahina-interview/ (дата обращения: 03.04.2026).

Список источников
15 Яхина Г. Ш. Дети мои : роман. М. : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2018. 493 с.