Журналистика | Филологический аспект №12 (116) Декабрь 2024

Травматический нарратив в украинской медиакультуре: механизмы формирования и воздействия на общественное сознание (на материале комикса о войне в Донбассе «Звуки мира»)

Калина Наталья Юрьевна
старший преподаватель кафедры журналистики и издательского дела ФГБОУ ВО «Луганский государственный педагогический университет», kalina.natulya@list.ru

Аннотация: Статья посвящена изучению особенностей формирования и персуазивного потенциала нарратива о травме в современной украинской медиакультуре в контексте информационного противостояния с Россией. В качестве материала для анализа выбран комикс о войне в Донбассе «Звуки мира» (2021). Автор приходит к заключению, что воздействие на адресата в нем реализуется посредством конфронтационных коммуникативно-речевых тактик и приëмов: «анализ-минус», обвинение, конструирование оппозиции «свой» ‒ «чужой», аксиологическое рефреймирование, манипуляция. Их использование имеет целью последовательное укоренение в сознании массовой аудитории единой, идеологически и ценностно ангажированной модели интерпретации событий военного конфликта в Донбассе с акцентуацией негативистского характера участия в нем России.
Ключевые слова: культурная травма, нарратив, речевое воздействие, манипуляция, медиа, комикс.

Kalyna Nataliya Yurievna
Senior lecturer of the Department of Journalism and Publishing Lugansk State Pedagogical University

Abstract: This article is devoted to the study of formation features and persuasive potential of trauma narrative in the modern Ukrainian media culture in the context of informational confrontation with Russia. The comic book about the Donbass war «Sounds of Peace» (2021) was analyzed. The author concludes that influence on the addressee in this comic book is implemented by confrontational communicative tactics and speech techniques: defamation, accusation, «friend-or-foe» opposition, axiological reframing, manipulation. They are used to fix in the mass consciousness the only interpretative model (ideologically engaged) of events related to the military conflict in Donbass, where the negative character of Russia’s participation in it is emphasised.
Keywords: cultural trauma, narrative, speech influence, manipulation, media, comic book.

Развитие глобальных информационных процессов, интенсивность цифровой трансформации медиасреды в течение последних лет определяют возрастающую роль медиа в формировании индивидуального и коллективного сознания, а также влиянии на культурно-ценностную сферу жизни социума, политические процессы и отношения. Активно трансформируя традиционные коммуникативные практики, осваивая новые дискурсивные технологии воздействия на массовую аудиторию, современные медиа становятся маркером динамики значимых общественных преобразований, «статусным контекстом, где определяется характер доминантных смысловых и идеологических векторов общественного сознания» [1, с. 8]. Обозначенные выше тенденции обуславливают актуализацию применения в современном медиадискурсе нарративов и нарративных практик как «идеального средства социального воздействия, способа распространения идей» [2, с. 211], позволяющего не только информировать потенциального адресата о сути происходящего в мире, но и представлять смыслы значимых в социально-политическом отношении событий субъективизированно, в авторской интерпретации, часто «идеологически заряженной и отягощенной определенными коммуникативными интенциями» [3, с. 210].

В современном гуманитарном знании понятие нарратив рассматривают как повествовательный конструкт, изложение определенной последовательности событий; как особую дискурсивную форму, через которую воссоздается, осмысливается, упорядочивается, приобретая логику связного сюжета, составленный из раздробленных фактов индивидуальный или коллективный опыт прошлого и даëтся его оценка.

Изучению механизмов формирования современной информационной картины мира, в частности воздействующего потенциала медийных нарративов уделяют внимание как отечественные (Н. И. Клушина, Г. Г. Почепцов, Е. И. Шейгал, О. С. Иссерс, И. Б. Александрова, Н. Б. Руженцева и др.), так и зарубежные исследователи (Дж. Брунер, Х. Фултон). К числу базовых характеристик нарратива теоретики медиа относят следующие:

1. Событийность, развернутость во времени и локализованность в пространстве [4, с. 30; 3, с. 209].

2. Субъективность. Отражая особенности авторского мировосприятия, субъективности в оценках событий и явлений, нарратив апеллирует к чувствам и внутренним убеждениям адресата, выстраивает эмоциональные отношения с ним [5, с. 26].

3. Интерпретативность [6; 7]. Субъективизированный подход к отбору событийных элементов, составляющих историю, характер их языкового представления в нарративе, позволяет автору «конструировать» образ реальности, задавая нужный актору вектор еë восприятия и интерпретации аудиторией, моделируя определенное отношение к ней. Рассказывание истории ‒ это прежде всего работа со смыслами. Как отмечает на этот счет Г. Г. Почепцов, «человек начинает видеть в действительности то, что акцентирует нарратив, и не видеть того, чего там нет» [6, с. 72], что усиливает манипулятивный потенциал медианарратива.

4. Интенциональность нарративного текста «как объекта дискурсивной деятельности» [7, с. 92], способного оказывать направленное речевое воздействие на реципиента: транслируя определенные идеологические, ценностные установки, нарратив формирует идентичность человека, его устойчивые представления о реальности, паттерны поведения.

5. Ясность и простота, доступность для понимания, которая, по мнению Е. И. Шейгал, обеспечивается способностью нарратива к «упрощению реальности» [7, с. 92], т.е. представлению сложных, полемичных ситуаций в формате понятной и знакомой для массовой аудитории истории, в которой события и факты получают однозначное трактование и оценку, формирующую предвзятое отношение к тому или иному субъекту / явлению и не предполагающую критического подхода адресата к анализу полученной информации, готовности к восприятию альтернативных точек зрения.

В последнее время нарративы становятся востребованной формой освещения не только значимых социальных событий, но также военно-политических конфликтов и их последствий. В частности, исследователи (А. А. Линченко, С. А. Ушакин [8; 9]) констатируют существенное их влияние на конструирование культурных травм и характер их репрезентации
в публичном медиаполе. В условиях интенсификации информационно-политического противостояния России и глобального Запада формируемый медиаакторами сторон конфронтации милитарный нарратив о травме, в фокусе
которого ‒ инициированный Украиной военный конфликт в Донбассе, функционирует как составляющая агонального, конфликтного дискурса.

Актуальным в связи с обозначенным выше представляется изучение механизмов формирования и персуазивного потенциала нарратива о травме в современной украинской медиакультуре в контексте информационного противоборства с Россией.

Цель нашей статьи состоит в том, чтобы рассмотреть особенности конструирования травматического нарратива на примере украинского комикса о войне в Донбассе «Звуки мира» (2021), определить основные коммуникативно-речевые приемы и тактики, используемые в тексте для достижения перлокутивного эффекта воздействия на аудиторию.

Выбор анализируемого материала обусловлен несколькими причинами: во-первых, ростом популярности графических историй как специфических медиумов, средствами которых интегрируются в актуальный социальный контекст важные для молодежи смысловые ориентиры; во-вторых, репрезентативностью реализуемых в тексте механизмов воздействия на аудиторию, транслируемых идеологических и аксиологических установок в представлении причин и последствий событий, связанных с войной в Донбассе. Отметим, в частности, тот факт, что по итогам мониторинга Национального центра информационного противодействия терроризму и экстремизму в образовательной среде и сети Интернет за 2021 год указанный комикс квалифицирован как «потенциально опасный украинский информационно-просветительский материал» [10, с. 31].

Методологическую основу исследования составили работы по теории культурной травмы (Д ж. Александера, Л. Викрой, Р. Айермана), нарратологии медиа (Г. Г. Почепцова, Е. И. Шейгал, З. З. Чанышевой, Х. Фултон и др.), речевому воздействию (В. Е. Чернявская, Г. А. Копнина, А. П. Сковородников). Использованы следующие методы: критический дискурс-анализ, нарративный и коммуникативно-прагматический подходы к изучению медиатекста.

Дж. Александер [11, с. 6] определяет культурную травму как разрушительный опыт, связанный с переживанием конкретным сообществом последствий травмирующих событий, меняющих основы его существования, подвергающих необратимой трансформации коллективную идентичность. При этом исследователь акцентирует внимание на том, что статус травмирующего событие приобретает при посредничестве социальных институтов и коллективных акторов, которые «“решают” представить социальную боль как основную угрозу их пониманию того, кто они, откуда они и куда хотят идти» [11, с. 18]. Соответственно медиаопосредованный опыт конструирования и репрезентации травмы, ее нарративизации носит избирательный характер, определяющий, как именно будет представлена история о травмирующем событии и на укоренение каких интерпретативных моделей, связанных с ним, в коллективном сознании она будет направлена. Как отмечает Р. Айерман, «культурные травмы – это <...> процессы создания смыслов и атрибуций, длящаяся борьба, в которой разные индивиды и группы стремятся определить ситуацию, управлять ею и контролировать еë» [12, с. 125].

Немаловажно замечание А. А. Линченко о том, что медиа усиливают суггестивность, эмоциональную составляющую восприятия травматического опыта реципиентом [8]. В особенности это относится к автобиографическим, эгонарративам. Сила их воздействия определяется не в последнюю очередь тем, что, вовлекая адресата в размышление над индивидуальным бедствием, резонирующим с опытом коллективного переживания травмы, такие нарративы формируют «вовлеченный», эмоциональный опыт восприятия текста [13, с. 4].
В таком случае «специфические ситуации жертв или очевидцев приобретают статус авторских позиций, с точки зрения которых репрезентируется прошлое и воспринимается настоящее» [9, c. 9].

Характер развития современной украинской медиакультуры и конструируемых ею милитарных и травматических нарративов определяется выраженным влиянием институтов власти, тяготением к социальному мифотворчеству. Так, медиакритическая, научная, художественная ревизия исторического прошлого в большинстве случаев демонстрирует установку на формирование обновленной модели национальной памяти и идентичности с учетом текущей политической повестки, в рамках которой последовательно осуществляется дискредитация России, еë позиционирование как негативно значимого «чужого» или врага. Ввиду активного развития украинской комикс-индустрии и ее востребованности аудиторией решение подобных задач все чаще осуществляется посредством графических историй как специфических медиатехнологий: они становятся средствами трансляции политических идеологем, социальных и ценностных смыслов, влияют на когнитивную и эмоциональную сферы личности, ее поведение.

Основой нарратива о травме в комиксе «Звуки мира» («Видавництво», 2021) становится личное свидетельство о преодолении последствий сокрушительных для личности событий. В центре сюжета ‒ развертывание трех параллельных историй подростков с прифронтовых территорий (Евгения, Мирославы и Руси из Донецкой области), переживших ужас военных действий и пытающихся интегрироваться в мирную жизнь. Подобная форма репрезентации (биографический Я-нарратив) значительно усиливает воздействие на реципиента, приобретает характер своего рода «сакрального знания, заключенного в личном опыте свидетеля и факте его выживания»
[14, с. 306], а значит, делает читателя причастным этому опыту, позволяет эмоционально слиться с нарратором и вызывает доверие прежде всего у потенциально лояльной России молодежи, проживающей в Донбассе, которой и адресован данный комикс. Как отмечают Г. А. Копнина и А. П. Сковородников, в условиях информационно-психологической войны «молодежь – это своего рода стратегический резерв, который как политически наиболее активная часть общества может быть задействован в будущем в нужный актору войны момент» [15, с. 45].

Коммуникативная интенция комикса декларируется уже в аннотации к анализируемому изданию: «Эта история о детях с прифронтовых территорий. Об опыте, который сложно понять людям, никогда не слышавшим пулеметных очередей. А еще это история об отваге, мужестве и вере в свои мечты. Что бы с нами ни случилось ‒ мы должны искать способ это пережить, помогать друг другу. И, если необходимо, всей страной вытанцевать боль. И наконец услышать звуки мира» (тут и далее перевод наш ‒ Н. К.) [17]. Отметим реализацию в цитируемом фрагменте коммуникативно-речевого приема формирования эмоционального настроя адресата (за счет использования лексических единиц с положительной оценочной коннотацией), а также тактики интеграции (создание семантического поля «свои» с помощью местоимения мы [18], что позволяет читателю идентифицировать себя как часть значимого сообщества и проецировать опыт нарратора на собственный). Использование модального слова со значением необходимости действия (должны) имеет целью формирование у читателя установки на проработку травмы как единой, консолидирующей общество цели.

Согласно концепции Дж. Александера [11], в процессе формирования нарратива травмы в медиа основная роль отведена четырëм ключевым репрезентациям:

1. Природа боли (предполагает ответ на вопрос «Что именно произошло ‒ с определенной группой и с более крупным сообществом?» [11, с. 21]). В анализируемом тексте индивидуальная и культурная травма являются следствием военных действий на территории Донбасса, нарушивших покой, целостность и идентичность нарраторов: «Я помню, когда впервые услышала “град”, то подумала, что это нога в ногу идут солдаты. Представляете ‒ такое подумать? Из пяти школ в Марьинке осталась только одна...» [17, с. 12]; «в Киеве я осталась одинокой. И будто с меткой: “В еë городе война”» [17, с. 16].

2-3. Природа жертвы травмы и еë связь с более широкой аудиторией. Стигму «жертвы» получают не только пережившие еë непосредственно и рассказывающие о ней свидетели, она проецируется на весь народ как объект агрессии со стороны внешних враждебных ему сил, опираясь в том числе
на маркированный как трагический опыт прошлого. В данном случае можно говорить о попытке мифологизации истории с целью реализации конфронтационной стратегии. Так, например, в структуру повествования введена легенда о сакральной для коллективной памяти фигуре ‒ национальном герое-защитнике, уничтоженном во времена политических репрессий: «Сто лет назад здесь жил святой. Его называли Стефан Босой. Он вырубил в скалах келию и проводил дни в молитве. Его слова обладали невероятной силой... Стефана Босого убили в 1930-х. Его молитвы перестали звучать, и сюда пришла война» [17, с. 25-26]. Виновник не персонализирован, однако информация о нем дана имплицитно: события времен советского государства очевидно экстраполируются авторами комикса на актуальную политическую ситуацию, реализуя коммуникативную тактику косвенного обвинения.

4. Распределение ответственности. В данном аспекте важно установление личности «преступника», послужившего причиной травмы, причем, как отмечает Дж. Александер, «это всегда вопрос социального конструирования» [11, с. 23]. Указанная цель реализуется в исследуемом нарративе посредством формирования оппозиции «свой» ‒ «чужой», при этом одним из основных маркеров принадлежности к чужому становится русский язык: «Родители постоянно смотрели новости. Те почему-то были на русском языке. И тогда я впервые услышал, как звучит оружие» [17, с. 3]. Образ России и русских в нарративе представлен как враждебный, несущий угрозу: «Блокпост на нашей улице означал, что мы начали жить в режиме ожидания прилëтов. Стало ещë хуже, когда на блокпосту появились чужие кадровые военные. Они притащили тяжелый пулемет. Попадали и по нашей улице» [17, с. 4-5]. Способствует этому введение в текст соответствующих эмотивно-оценочных лексических компонентов. Как отмечает Х. Фултон, «создавая эти мощные повествования о том, кто такие “мы”, медиа отделяют “нас” от “них”, тех других, кто не разделяет и не понимает истории, которые мы знаем и принимаем как правдивые» [16, с. 7].

Поликодовый характер комикса определяет важность визуальных акцентов для воздействия на аудиторию. Так, например, очевиден контраст в представлении социально-экономических условий жизни на подконтрольных Украине территориях и в Донбассе [17, с. 21]; граждане, оказывающие поддержку России, представлены в комиксе как агрессивные и маргинализованные субъекты, их визуальные образы отталкивают [17, с. 3-4].

Отметим, что структура биографического нарратива травмы и еë преодоления в комиксе соответствует узнаваемой и понятной массовой аудитории архетипической формуле, что также способствует усилению его воздействующего потенциала:

‒ Герой сталкивается с трудностями (функция «беды-недостачи» по В. Проппу), разрушающими привычный уклад жизни. События представлены субъективизированно (внутрення фокализация повествования), транслируют единую точку зрения на произошедшее.

‒ Пространственное перемещение героя, испытания, которые приходится преодолевать. Цементируют историю мотивы-маркеры травмы, такие как страх, одиночество, потеря дома, молчание, вынужденная эмиграция, навязчивое повторение болезненных воспоминаний. Они формируют определенный эмоциональный опыт читателя: «Можно советовать всë забыть... Убеждать себя, что все прошло... А потом оно вернется в твою жизнь. Одним случайным звуком. И останется только дышать и ждать, пока тело вспомнит, что ты в безопасности» [17, с. 18].

‒ Встреча с помощником (функции «волшебного дарителя» выполняют упоминаемые в тексте комикса волонтерские международные организации, гражданские активисты из Киева и Львова и т.д.). В данном случае последовательно реализована коммуникативная тактика положительной презентации: надежды героев на решение проблем связаны с конкретной стороной, способной защитить от опасности и оказать поддержку: «Благодаря волонтерам я получила шанс, которого никогда раньше не имела. Девочка из Марьинки до конца 2014-го никак не смогла бы попасть в Берлин» [17, с. 19].

‒ Трансформация персонажа, преодоление себя (победа над «внутренним» врагом ‒ травмой прошлого), обретение целостности. На этом этапе речевое воздействие на адресата реализовано через тактику «создание светлого будущего» и приëма аксиологического рефреймирования. Так, преодоление травмы в исследуемом нарративе напрямую связано с перспективой интеграции в украинское общество, отмежеванием от опыта других сообществ травмы (республик Донбасса) и принятием европейской системы ценностей ‒ свободы, благополучия, новых возможностей: «У нас тут территория свободы. Никто из них не смог бы выйти на улицу в таком виде, скажем, в Донецке» [17, с. 25]. Однако отметим, что данные понятия приобретают в тексте разные оценочные коннотации и содержательное наполнение, что позволяет использовать их как инструмент информационно-психологического воздействия на читателя [15]. Так, например, нами выявлено использование графических элементов, в частности националистической символики [17, с. 28], визуальной атрибутики запрещенных в Российской Федерации экстремистских организаций [17, с. 25], что, учитывая адресованность комикса, способствует укоренению в сознании аудитории ложных, деструктивных в своей основе идей и ценностных установок.

В процессе исследования мы пришли к заключению, что в пространстве современной украинской медиакультуры комикс становится инструментом манипулятивного воздействия на общественное сознание, политической пропаганды. Создание метанарратива коллективной травмы, его «встроенность» в постколониальный дискурс с выраженной антироссийской риторикой подчинены реализации нескольких целей: формированию медиаимиджа «Украина ‒ жертва» в международном инфопространстве; последовательному укоренению в сознании массовой аудитории единой, идеологически и ценностно ангажированной модели интерпретации событий военного конфликта в Донбассе с акцентуацией негативистского характера участия в нем России; легитимации агрессии, в том числе военной, по отношению к российской стороне. Направленное воздействие на адресата реализуется в основном посредством конфронтационных коммуникативно-речевых тактик и приëмов: «анализ-минус», обвинение, конструирование оппозиции «свой» ‒ «чужой», аксиологическое рефреймирование, использование эмотивно-оценочных компонентов, манипуляция.

1. Полонский А. В. Массмедийность как качество текста современных массмедиа [Электронный ресурс] // Медиалингвистика. 2015. № 2 (8). С. 7‒16. Режим доступа: https://medialing.ru/massmedijnost-kak-kachestvo-teksta-sovremennyh-massmedia/ (дата обращения: 10.12.2024).
2. Луканина М. В., Салиева Л. К. Нарративное манипулирование [Электронный ресурс] // Государственное управление. Электронный вестник. 2014. № 46 (октябрь). С. 210‒225. Режим доступа : https://cyberleninka.ru/article/n/narrativnoe-manipulirovanie/viewer (дата обращения: 09.12.2024).
3. Чанышева З. З. Меганарратив как инструмент структурирования медийной информации // Медиалингвистика. 2021. № 3. Т. 8. С. 206‒218.
4. Радбиль Т. Б. Коммуникативные и когнитивные основы теории нарратива в современном гуманитарном знании // Коммуникативные исследования. 2017. Том 1, № 1 (11). С. 23‒35.
5. Клушина Н. И. Нарративные практики в современном российском медиадискурсе // Мир лингвистики и коммуникации: электронный научный журнал. 2021. № 1. С. 24‒35.
6. Почепцов Г. Г. Нарративный инструментарий воздействия // Верхневолжский филологический вестник. 2015. № 3. С. 69‒74.
7. Шейгал Е. И. Многоликий нарратив // Политическая лингвистика. 2007. № 22. С. 86‒93.
8. Линченко А. А. Репрезентация культурных травм в современной медиасреде: между социальной функциональностью и институциональной неэффективностью [Электронный ресурс] // Studia Humanitatis. 2020. № 4. Режим доступа: https://cyberleninka.ru/article/n/reprezentatsiya-kulturnyh-travm-v-sovremennoy-mediasrede-mezhdu-sotsialnoy-funktsionalnostyu-i-institutsionalnoy-neeffektivnostyu/viewer (дата обращения: 10.12.2024).
9. Ушакин С. «Нам этой болью дышать?» О травме, памяти и сообществах // Травма: пункты: сборник статей / сост. С. Ушакин, Е. Трубина. М. : Новое литературное обозрение, 2009. С. 5‒41.
10. Венцель С. В. Исследование украинских националистических информационно-просветительских материалов : результаты анализа и выводы / С. В. Венцель, А. В. Волощук, А. В. Саенко // Обзор НЦПТИ. 2023. № 1 (32). С. 31‒40.
11. Александер Дж. Культурная травма и коллективная идентичность // Социологический журнал. 2012. № 3. С. 5‒40.
12. Айерман Р. Социальная теория и травма // Социологическое обозрение. 2013. № 1. Т. 12. С. 121‒138.
13. Vickroy L. Representing Trauma: Issues, Contexts, Narrative Tools // Trauma and Survival in Contemporary Fiction. Charlottesville : University of Virginia Press, 2002. Pp. 1‒36.
14. Джумайло О. А. Холокост как медийный полуфабрикат // Новое прошлое. 2016. № 4. С. 303‒308.
15. Копнина Г. А., Сковородников А. П. О философских основаниях лингвистики информационно-психологической войны // Экология языка и коммуникативная практика. 2016. № 1. С. 35‒50.
16. Fulton H. Introduction: the power of narrative // Narrative and Media / H. E. Fulton, R. E. Huisman, J. Murphet, A. Dunn. New York : Cambridge University Press, 2005. Pp. 1‒7.

Список источников
17. Звуки миру / С. Тараторіна, С. Чудакоров. Київ : Видавництво, 2021. 36 с.
18. Чернявская В. Е. Дискурс власти и власть дискурса: проблемы речевого воздействия: учеб. пособие. М. : Флинта: Наука, 2006. 136 с.