Литература народов стран зарубежья | Филологический аспект №08 (112) Август 2024

Стилистика как средство создания эффекта исторической достоверности в романе Паскаля Киньяра «Записки на табличках Апронении Авиции»

Курочкин Тимофей Олегович
студент 4-го курса, кафедра романской филологии, Санкт-Петербургский государственный университет, РФ, г. Санкт-Петербург, k.timofei20@yandex.ru

Аннотация: В статье рассматриваются стилистические приёмы, с помощью которых достигается эффект исторической достоверности в романе П. Киньяра «Записки на табличках Апронении Авиции». Текст произведения анализируется с точки зрения синтаксиса, лексики и грамматики. Особое внимание уделяется элементам интертекстуальности. Автор приходит к выводу, что созданию убедительного фиктивного образа римской патрицианки IV в. н.э. способствует скрытое цитирование аутентичных источников, лаконичный синтаксис, обилие латинизмов и помещение повествования в план настоящего времени.
Ключевые слова: стилистический анализ, литературная подделка, Паскаль Киньяр, скрытое цитирование, дискретность текста.

Kurochkin Timofei Olegovich
student, department of romance philology, Saint-Petersburg State University, Russia, Saint-Petersburg

Abstract: The article deals with the stylistic techniques used to achieve the effect of historical authenticity in P. Quignard's novel On Wooden Tablets: Apronenia Avitia. The text is analyzed in terms of syntax, lexis, and grammar. Special attention is given to the elements of intertextuality. The author concludes that hidden quotations from authentic sources, concise syntax, abundance of latinisms, and situating the narrative in the present tense contribute to a convincing fictional image of a Roman patrician woman of the 4th century AD.
Keywords: stylistic analysis, forgery, Pascal Quignard, hidden quotation, textual discreteness.

В контексте современного литературоведения научный интерес представляют стилистические приёмы, с помощью которых достигается эффект исторической достоверности событий, заведомо не имевших места в прошлом. Как указывают М. Липовецкий [1], Л. Хатчеон [2], Х. Уайт [3], современные авторы-постмодернисты всё чаще обращаются к жанру псевдоисторического романа, комбинируя в своих произведениях вымысел и фактическую информацию. Вместе с тем на сегодняшний день данная сфера литературы нуждается в исследовании и описании. Так, в современном литературоведении границы жанра псевдоисторического романа не определены исследователями достаточно чётко, в связи с чем оговоримся, что, основываясь на данном У. Эко определении категории «псевдо-» как «притворного, обманчиво похожего на настоящее, иллюзорного» [4, c. 175], мы понимаем под псевдоисторическим романом произведение, автор которого поставил перед собой цель скрыть от читателя тот факт, что описываемые им события не имели места в прошлом, и представить их как исторически достоверные. Это отличает псевдоисторический роман от исторического, автор которого, создавая образ героя другой эпохи, в первую очередь ставит целью исследование психологии такого героя, «частного человека, помимо воли вовлеченного в исторический кризис» [10, с. 88]

Исследование средств создания эффекта «реальности» вымышленных событий может иметь и практическое значение: в современном мире с развитием средств массовой информации учащаются случаи манипулирования исторической истиной с целью формирования общественного мнения. Историки М. Шермер и А. Гробман называют такое искажение истории термином «псевдоистория» и определяют его как "переписывание прошлого для личных и политических целей в настоящем" [5, c. 2]. В связи с этим представляется особенно важным изучение языковых особенностей, характерных для подобных текстов, поскольку, согласно У. Эко, историческая художественная литература и исторические фальсификации, преследуя разные цели, в сущности, основываются на одном и том же феномене – заведомом и часто бессознательном доверии читателя к авторитету повествователя [4].

Произведение Паскаля Киньяра «Записки на табличках Апронении Авиции» (1984), имитирующее подобие личного дневника, написанного в Риме в конце IV в н.э., предоставляет обширный материал для нашего исследования. Изучая текст П. Киньяра с помощью методов стилистического, семантического и интертекстуального анализа, мы попытаемся выделить и описать некоторые источники эффекта исторической достоверности в исследуемом произведении.

П. Киньяр выбирает героиней своего романа полностью выдуманный персонаж – римскую патрицианку эпохи поздней империи, которая оставила после себя серию записок на буксовых табличках, содержание которых варьируется от памяток о долговых обязательствах до лирически-философских сентенций и рефлексии о прожитой жизни. Эти мистифицированные фрагменты в полном отсутствии авторской речи составляют вторую часть романа.

Однако обратимся к первой части, озаглавленной «Жизнь Апронении Авиции». Реализованная в форме эссе-комментария, она призвана вписать литературное наследие вымышленной героини в исторический контекст. Написанный в нарочито учёном стиле, текст первой части изобилует датами и фактической информацией, исторически точной во всем, кроме того, что касается личности Апронении Авиции. Повествователь-эрудит, исследователь античности, рассказывает о жизни героини то, о чем она сама умалчивает в своих записках: с первых страниц обращают на себя внимание на две особенности, связанные с её личностью: полное безразличие героини к истории («В её письмах и дневниковых записях … читатель не отыщет ни единого упоминания о гибели империи» [11, c. 11], «Апронения Авиция, свидетельница необычайно быстрого проникновения христиан во все сферы общественной жизни, упорно игнорирует их партию в своих записях и корреспонденции» [11, с. 16], «Либо она не снисходила до того, чтобы замечать подобные события, либо внутренняя сдержанность мешала ей высказываться [11, с. 11], цитаты из романа даны в переводе И. Волевич), и, как следствие, безразличие историков к её литературному наследию. Молчание героини по поводу разворачивающихся на её глазах исторических событиий с энциклопедической точностью восполняется в первой части повествователем, и перед нами возникает полная картина жизни Апронении Авиции на фоне раздела империи, набегов германских племен на Рим и увеличивающегося присутствия христиан в Сенате.

В первой части книги упоминается два вида текстов, написанных Апроненией Авицией: buxi – те самые записки на буксовых табличках, составляющие вторую часть романа, и epistolae – корреспонденция, не вошедшая в книгу, но косвенно присутствующая в тексте первой части в виде ссылок на отдельные письма, комментируемых повествователем. Читателю сообщается, что существует всего одно издание писем и табличек – в сборнике «Quinti Aurelii Symmachi v. с./Cons. Ordinarii, et praefecti Urbi/Epistolarum Lib. X. castigatissimi. Cum auctuario. L. II./Cum Miscellaneorum L. X./Et Notis nunc primum editis/a Fr. Jur. D. Parisiis Ex Tipographia Orriana. Anno Christiano 1604. Cum privilegio Regis», изданном в 1604 году Франсуа Жюре. Д. Рабате, исследователь творчества П. Киньяра пишет: «Эта уловка является отправной точкой “Записок на табличках Апронении Авиции”: Киньяр воображает, что он нашел в старых сборниках XVII века тексты, написанные римской патрицианкой» [6, c. 98] Однако в какой степени источник, используемый П. Киньяром, выдуман? Указанный сборник 1604 года вполне реален и содержит корреспонденцию Квинта Аврелия Симмаха (ок. 340 – 402гг н.э.), представителя потомственной сенатской аристократии и префекта Рима. В первой части «Записок» П. Киньяра содержится несколько упоминаний его имени: Апронения Авиция, согласно данным повествователя, была с ним знакома лично. Между тем, именно письма Симмаха являются источником мистифицированных текстов Апронении Авиции.

Следуя избранной стратегии исторической достоверности, автор вводит в первую часть ссылки на письма своей героини, цитируя первые строчки их латинских оригиналов: «…От неё не осталось ни одного письма, датированного позже августа 408 года (день убийства Стилихона), и уж во всяком случае ни одно из ее писем не появляется после приказа об уничтожении памятных надписей на Римском Форуме … (“Quamvis litteras meas…”, лист 481)» [11, c. 15]. На самом деле П. Киньяр цитирует 27-е письмо второй книги корреспонденции Симмаха, в котором он обращается к брату Флавиану: «Qvamvis litteras meas fama praeuenerit» («Пускай молва и опередила мое письмо…») [12].

Повествователь во второй раз обращается к корреспонденции своей героини: «В 385 году (это письмо Апронении Авиции датировано особенно точно: “A. d. tertium nonas octobres primo lucis…” – на рассвете третьего дня от октябрьских нон) во дворце на Авентинском холме Аппия Ланария поражает апоплексический удар, от которого он уже никогда полностью не оправится» [11, c. 16]. Авторство латинского текста вновь принадлежит Симмаху: «A. d. tertium nonas octobres primo lucis respondi litteris tuis…» («На рассвете третьего дня от октябрьских нон я ответил на твое письмо…») – 48-е письмо второй книги [12].

Текст первой части содержит восемь подобных ссылок на письма Апронении Авиции, и все они являются цитатами из корреспонденции Симмаха, собранной в издании 1604 года, которое упоминается в начале романа. Однако существует ли связь между письмами Симмаха и Апронении Авиции на содержательном уровне? В 48-м письме второй книги Симмах пишет брату о краже его корреспонденции, но также упоминает о здоровье сына: «Высокая влажность давит на грудь нашего бедного малыша и вызывает ужасный кашель» [12]. Можно предположить, что апоплексический удар мужа Апронении Авиции, о котором она, согласно повествователю, сообщает в этом письме, является метонимическим переносом кашля сына Симмаха. Общность тем в письмах героини П. Киньяра и в соответствующих им текстах Симмаха прослеживается ещё в нескольких случаях, но ни в одном из них не доходит до прямого заимствования. Следовательно, цитаты аутентичны, но их форма каждый раз наполняется новым содержанием – событиями жизни Апронении Авиции, иными словами, П. Киньяр сохраняет обозначающее, но подменяет обозначаемое, выстраивая при помощи этого приёма фиктивный исторический образ из реальных и аутентичных текстуальных элементов.

Помимо аллюзии на письма Симмаха, повествователь упоминает других авторов, как и Апронения Авиция, создавших дневниковые записи под влиянием предчувствия скорой смерти: «Этот дневник – из числа тех, что возникают внезапно, в один прекрасный день, под влиянием мгновенного, неодолимо сильного порыва, внушенного, несомненно, ощущением близости смерти... Элий Аристид во II веке, в Смирне, Сей Сёнагон в XI веке, в Киото, Понтормо в XVI веке, во Флоренции, Сэмюэль Пипс в XVII веке, в Лондоне, несомненно, руководствовались тем же побуждением» [11, с. 21]. Включая в этот список записки Апронении Авиции, повествователь повышает доверие к ним как к историческому артефакту: ведение подобных записей не уникально, они принадлежат ко всемирной литературной традиции, уходящей корнями в древность.

Таким образом, первая часть выполняет в романе две функции: во-первых, именно в ней создаётся фиктивный, но целостный образ Апронении Авиции, благородной и гордой язычницы, приверженки старого образа жизни, которая считает общественные потрясения недостойными обсуждения, чем, несомненно, вызывает интерес читателя. Первая часть будто стремится «реабилитировать» частную жизнь, незаслуженно обойдённую вниманием историками, вписывая её в исторический контекст. Во-вторых, в первой части П. Киньяр, стремясь избавить читателя от потенциальных сомнений в историчности Апронении Авиции, объясняет отсутствие упоминаний своей героини в исторической литературе. Усилить эффект исторической достоверности автору помогают интертекстуальные элементы, а именно опора на реальные исторические источники и их скрытое цитирование.

Обратимся ко второй части романа, состоящей из записок Апронении Авиции. Текст включает 183 записи, каждая из которых пронумерована и имеет заглавие. Форма этих фрагментов предельно лаконична. Рассмотрим пример: «XXXV. Ближайшие дела / Мул. / Волк. / Пестрые нумидийские куры. / Фазаны из Колхиды». [11, с. 57]. М. И. Никола пишет, что таблички героини отражают постмодернистскую тенденцию к дискретности текста. [7, с. 108] Эта дискретность уместна и убедительна: во-первых, функция значительной части записок – короткая заметка, напоминание, что отражают заглавия «Ближайшие дела», «Памятка», «Вещь, о которой надлежит помнить». Записки такого типа показывают читателю быт героини, превращая её в реального человека, однако их содержание часто непонятно: героиня адресует их самой себе, в связи с чем отсутствует необходимость включать в текст пояснения и детали, и без того ей известные. Во-вторых, к такой лаконичности обязывает небольшой формат заявленного носителя: подлинные античные таблички из буксового дерева обычно не превышают размер современных почтовых открыток [8, c. 15]

Однако большая часть записок полносодержательна и даёт читателю возможность познакомиться со внутренним миром Апронении Авиции: она пишет о своих пристрастиях, симпатиях, тревогах, создаёт небольшие портреты людей из своего окружения, описывает предметы искусства и в самом широком смысле рассуждает о жизни. Обратимся к примеру: «XXXIX. Страшные шумы / Ребенком я боялась грохота кузнечного молота, бьющего по раскаленной бронзе на наковальне. / И рева публики в амфитеатре» [11, с. 59]. Вероятно, были и другие звуки, которые пугали Апронению в детстве, однако цель записки – запечатлеть на табличке душевное состояние в момент её написания. Можно предположить, что какое-то событие (о котором героиня умалчивает), случившееся в этот день, навеяло ей воспоминания об этих детских страхах. Примечательно, что здесь Апронения, напротив, полностью уходит от бытовой стороны жизни, концентрируясь на своем душевном состоянии и игнорируя его причины. В этой неполнозначности, в опущении причин и следствий, в пустоте между записками и состоит дискретность текстов второй части романа. Вместе с тем эти случаи имплицированного текста значимы: с их помощью П. Киньяр создаёт эффект «нелитературности», заставляя читателя поверить в то, что фрагменты написаны не профессиональным писателем, а обычным человеком, представителем своей эпохи.

С лексической точки зрения эффект исторической достоверности поддерживается латинизмами, которые встречаются почти в каждой записке: это не только слова, обозначающие объекты повседневной древнеримской жизни (например, колумпвий – внутренних дворик; септы – огороженное место на форуме для предвыборных собраний; таблиний – деревянная терраса; атрий – передний зал дома без крыши и др.), но и топонимы, которых не найти на современной карте Апеннинского полуострова (Транстибр, Байи, Стримон, Вейи и др.), названия должностей (декурион, префект претория и др.), имена собственные, относящиеся к древнеримскому языческому культу (Эгерия, Лары, Посейдон, Юпитер, Серапис и др.), а также названия частей древнеримского календаря (ноны, иды, календы). При обили слов, значения которых неясны «среднему читателю», П. Киньяр даёт всего 8 ссылок с толкованиями и, вероятно, делает расчёт отнюдь не на осведомлённого читателя: необходимость при чтении постоянно обращаться к энциклопедии создает эффект работы с аутентичным историческим источником.

Обращает на себя внимание и грамматическое оформление текста второй части. Основной план повествования в записках Апронении Авиции – план настоящего: события, свидетельницей которых героиня стала в ближайшем прошлом и актуальные на момент составления записки, а также события, разворачивающиеся непосредственно в момент письма, оформлены видовременными формами настоящего времени индикатива: «XXVIII. Еще ненавистный запах / Он сжимает в ладонях мою голову. / И от ладоней его исходит запах Транстибра» (фр. Il me prend la tête entre ses mains. Il a les mains qui sentent le quartier du Transtévère) [11, с. 54] «XVII. Моя собачка / Муола, маленькая собачка, родившаяся под ложем Публия, спит, опрокинувшись на спину» (фр. Muola … dort sur le dos) [11, с. 50].

Вместе с тем П. Киньяр вводит в текст формы сложного перфекта (фр. passé composé) в его результативном значении – они оформляют события, имевшие место в прошлом, но актуальные на момент написания записки: «XLIII. Римская весна / Весна изгнала нас со склонов Яникульского холма. Сорок повозок и сто десять человек тащатся по дорогам» (фр. Le printemps nous a délogés des pentes du Janicule…) [11, c. 63]. В этом примере наступление весны стало причиной переезда. Такой выбор временного плана позволяет автору актуализировать повествование, помещая «окно наблюдения» в непосредственной близости от самих событий. При этом, в некоторых записках (например, в XXVIII) были бы уместны и грамматически нормативны и формы одного из прошедших времен (простого и сложного прошедших и имперфекта): возможность выбора обусловливается дискретностью и минимальным объемом контекста, однако П. Киньяр в таких случаях выбирает именно формы настоящего времени. С помощью этого приёма автор акцентирует внимание читателя на том, что его героиня – непосредственная свидетельница тех событий, которые она описывает. Таким образом, на уровне грамматики план настоящего времени повышает доверие читателя к запискам как к историческому документу.

Обобщая стилистические приёмы, к которым П. Киняр прибегает в своем романе, отметим, что их функционирование в тексте систематично и последовательно: цитирование аутентичных источников античной эпохи, особенности синтаксиса, изобилие латинизмов, повествование в плане настоящего времени, – все эти приёмы дополняют друг друга, и их взаимодействие позволяет автору добиться эффекта исторической достоверности. Ж. Женет [9, с. 92], рассматривая разновидности уподобления постмодернистского текста внешнему источнику выделяет пастиш, шарж и литературную подделку (фр. forgerie). Имитируя те или иные стилистические особенности текста-исходника, эти три разновидности выполняют разные коммуникативные задачи: пастиш имеет игровую, лудическую природу, шарж высмеивает источник, а литературная подделка имитирует его всерьёз с целью ввести читателя в заблуждение. Говоря о «Записках…» П. Киньяра, мы имеем дело с литературной подделкой: об этом свидетельствует интертекстуальная «игра» с письмами Симмаха и, прежде всего, тот факт, что автор не раскрывает напрямую источник цитирования.

Итак, в ходе исследования было установлено, что эффект исторической достоверности в произведении П. Киньяра достигается посредствам элементов интертекстуальности (скрытое цитирование подлинных писем исторического периода, актуального для его текста), дискретного и лаконичного синтаксиса, а с точки зрения лексики и грамматики усилению правдоподобности способствует обилие латинизмов и помещение повествования в план настоящего времени.

1. Липовецкий М. Н. Русский постмодернизм: очерки исторической поэтики. – Екатеринбург: Уральский государственный педагогический университет, 1997. – 317 с.
2. Hutcheon L. A Poetics of Postmodernism: History, Theory, Fiction. – New York & London: Routledge, 2004. – 283 p.
3. White H. Historical fiction, fictional history, and historical reality // Rethinking history. – 2005. – Vol. 9, № 2/3. – Pp. 147-157.
4. Eco U. The Limits of Interpretation. – Indianapolis: Indiana University Press, 1990. – 302 p.
5. Shermer M., Grobman A. Denying History: Who Says the Holocaust Never Happened and Why Do They Say It? – Oakland: University of California Press, 2009. – 354 p.
6. Rabaté D. Pascal Quignard: étude de l’œuvre. – Paris: Bordas, 2008. – 192 p.
7. Никола М. И. Античность в романах Паскаля Киньяра // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. – 2013. – № 4 (2). – С. 107-111.
8. Bowman A. K. Life and letters on the Roman frontier: Vindolanda and its people. – London: British Museum Press, 1994. – 169 p.
9. Genette G. Palimpsestes: la littérature au second degré. – Paris: Seuil, 1982. – 480 p.
Список источников
10. Поэтика: словарь актуальных терминов и понятий / под ред. Н. Д. Тамарченко. – Москва: Издательство Кулагиной Intrada, 2008. – 358 с.
11. Quignard P. Les tablettes de buis d’Apronenia Avitia. – Paris: Gallimard, 1984. – 158 p.
12. Juret F. Symmachus, Quintus Aurelius: Epistulae. – Parisiis: Orrian, 1604. – 720 l. – Доступно по: https://www.digitale-sammlungen.de/en/view/bsb11217663?page=70,71 (дата обращения: 16.08.2024).