Русская литература | Филологический аспект №06 (98) Июнь 2023

УДК 82-43

Дата публикации 21.06.2023

Семантика мифологемы «Золотого века» в очерке К. Д. Бальмонта «Океания»

Ковальская Анна Станиславовна
студентка IV курса филологического факультета, кафедра русской и зарубежной литературы, Уральский федеральный университет, РФ, г. Екатеринбург, covanna@yandex.ru

Аннотация: В статье рассматривается мифологема Золотого века и её воплощение в тексте очерка К. Д. Бальмонта «Океания»: приводится генезис мифологемы, выявляются её доминантные черты и их роль в контексте путевого очерка Бальмонта. В «Океании» Бальмонт раскрывает своё видение мифологемы Золотого века, которой присущи всеобщая гармония, идеи всеединства, органичные философии самого Бальмонта. Золотому веку сопутствуют образы идеального пейзажа и благородного дикаря. Поэт конструирует утопическое пространство, что подтверждается упоминаем Атлантиды и описанием связанного с «золотым веком» утопического пейзажа, разновидностью которого является locus amoenus.
Ключевые слова: Золотой век, миф, утопия, путевой очерк, всеединство.

Semantics of the “Golden Age” mythologeme in the essay “Oceania” by K. D. Balmont

Kovalskaya Anna Stanislavovna
Student of Faculty of Philology Department of Russian and Foreign Literature, Ural Federal University, Russia, Yekaterinburg

Abstract: The article considers the mythologeme of the Golden Age and its embodiment in the text of the essay by K. D. Balmont “Oceania”. The genesis of mythologeme is given, its dominant features and their role are revealed in the context of Balmont’s travel essay. In “Oceania” Balmont reveals his vision of the mythologeme of the Golden Age, which is inherent in the universal harmony, the ideas of unity, the organic philosophies of Balmont himself. The Golden Age is accompanied by images of the perfect landscape and “noble savage”. The poet constructs utopian space, which is confirmed by mentioning Atlantis and describing the utopian landscape associated with the Golden Age, which is a kind of locus amoenus.
Keywords: Golden Age, myth, utopia, travel essay, all-unity.

Правильная ссылка на статью
Ковальская А. С. Семантика мифологемы «Золотого века» в очерке К. Д. Бальмонта «Океания» // Филологический аспект: международный научно-практический журнал. 2023. № 06 (98). Режим доступа: https://scipress.ru/philology/articles/semantika-mifologemy-zolotogo-veka-v-ocherke-k-d-balmonta-okeaniya.html (Дата обращения: 21.06.2023)

 

Константин Бальмонт был одним из самым выдающихся путешественников рубежа веков. В произведениях, вдохновлённых его странствиями, отразилась главная доминанта бальмонтовской поэтики – лиричность. Но, кроме этого, неотъемлемой частью творчества Бальмонта является и миф, имеющий сакральную природу. Он маркируется как идеальное, поэтому интерес поэта к фольклору народов, которые он посещал, обусловлен не только его «всемирной отзывчивостью», но и вниманием к мифологическому, волшебному.

Миф, входящий в эстетическую парадигму Бальмонта, может иметь несколько вариантов: от авторского мифа до рецепции поэтом общекультурных мифологем. Так, среди исследователей, обращавшихся к данной теме, стоит назвать Наталью Александровну Молчанову – в своих статьях автор рассматривает осмысление Бальмонтом славянской и скандинавской мифологии, а также Татьяну Сергеевну Петрову, подробно осветившую особенности мифологемы пути в лирике Бальмонта.

Мы же обращаемся к очерку «Океания», который ещё не получил всестороннего освещения, несмотря на его фундаментальность, а также репрезентативность в отношении мифа: Бальмонт пронизывает текст очерка мифологическим и мифотворческим началом, и в этом случае миф оказывается особенно тесно связан с идеальным. Бальмонт в описании быта, культуры и природы полинезийцев воссоздаёт мифологему «Золотого века», обращается к косвенно связанному с ней мифу об Атлантиде и утопическому пейзажу, который, несомненно, столь же мифичен. «Золотой век» определяется как время существования человечества в гармонии с природой, блаженной радости и беззаботности, не нарушаемой трудом и войнами.

«Золотой век» имеет устойчивые черты, нашедшие отражение в мифах множества народов, в том числе австралийских и полинезийских, о чём писал М, Элиаде: «В те дни люди ничего не знали о смерти; они понимали язык зверей и жили с ними в мире; они вообще не работали и находили обильную пищу у себя под рукой» [1, c. 34]. Кроме того, особую роль играют и «вспомогательные» сквозные мотивы в рецепции мифологемы, присущие, по мнению М. Элиаде, мышлению европейца: «Вся литература о дикарях является ценным материалом для изучения мышления западного человека: она раскрывает его стремление к условиям Эдема — стремление, которое <…> подкрепляется многими другими райскими образами и отношениями — тропическими островами и изумительными пейзажами» [1, c. 48]. Именно этот тезис помогает понять тяготение Бальмонта к экзотическим народам, а также к условиям утопий.

Смысловое богатства мифологемы о «Золотом веке» породило множество более частных мотивов, носящих архетипический характер, которые также присутствуют в тексте «Океании». Так, Золотому веку сопутствуют мифы о «благородном дикаре», образ идеального пейзажа и мотив детства человечества. Эти образы, ставшие общекультурными, легли в основу жанра утопии и отразились в очерке. Мотивы и образы, входящие в «Золотой век», относятся, с одной стороны, к человеку с другой – к миру природы, взаимно дополняя и обогащая друг друга. Стоит отметить, что для Бальмонта они равноценны: поэт, актуализируя важность природного начала, показывает неразрывную связь человека с ним, два полюса гармонично взаимодействуют.

Важнейшие черты, присущие мифологеме «Золотого века», мы обнаруживаем в тексте «Океании». Обратившись к нему, мы убедимся, что краткую характеристику Полинезии, тяготеющую к утопическому модусу, Бальмонт даёт уже в начале очерка: «Это Острова Счастливых, царство смеха и улыбок, <…>, красивых цветов, плодов душистых, <…> легкой беспечности, не знающей раскаяния» [2, c. 4].

Растения, «красивые плоды» и «душистые цветы» отсылают к сказочному, подлинному утопическому изобилию и являются неотъемлемой частью мира Самоа. Новая Гвинея, которую Бальмонт посещает по пути в Океанию, описана схожим образом: «Я был окружен толпой Папуасок и Папуасок, умеющих радоваться на каждую минуту жизни, в ослепительном солнечном свете я видел все лица и предметы окаймленными золотой дымкой» [2, c. 5].

Кроме того, грех, которого не знал райский «Золотой век», так же чужд жителям Самоа: «На Самоа нет ни одного Самоанца-преступника. <…> Между ними нет ни убийства, ни воровства. <…> Это счастливые люди, счастливые» [2, c. 7]. Эти строки ещё более актуализируют связь «Золотого века» с образом Самоа, таким, каким его видел Бальмонт в путешествии. Далее мы обратимся к образу идеального пейзажа и его своеобразному преломлению в тексте очерка.

 Отсутствие трудностей в добывании пищи, свойственное «Золотому веку», Бальмонт видит и в быту океанийцев: «Природа не требует труда, бесконечной работы, <…>, а лишь такого применения <…> сил, без какого человек не мог бы чувствовать себя в гармонии с вечно веселящейся, но и вечно творящей Природой. Хлебные деревья, бананы, кокосовые пальмы, это суть житницы, близ которых можно жить, любуясь жизнью, <…> не сеять и не жать» [2, c. 11]. Природа Океании первозданна, она предстаёт не тронутой техническим прогрессом и близка к архаичному укладу жизни. Поэтому ещё одна черта, характерная для мифологемы, нашла отражение в тексте путевого очерка: это свобода мира животных, который существует автономно, без человеческого вмешательства. В этом видится особая стихийность и та утопическая естественность, которая отличала «Золотой век»: «…понимаешь ограниченность человеческого владычества, чувствуешь, что есть еще области, где живы звери и птицы, <…> В Предполярных областях Южных морей колдуют крылья птиц, <…> и столько там альбатросов, сколько их хочет мечта» [2, c. 14] — пишет Бальмонт. Близость человеческого и природного мира является важнейшей чертой всякой утопии. Животные, будь то хищники или иные звери, оказываются дружественны человеку, и Бальмонт описывает идентичную ситуацию в следующей цитате: «Под нашей ладьею светятся кораллы, и мелькают большие рыбы, они не боятся нас, они — совсем как ручные» [2, c. 12].

С миром природы неразрывно связан locus amoenus, который нетривиально представлен в тексте очерка. Он переносится Бальмонтом в экзотическое место, но, несмотря на это, сохраняет почти все свои отличительные черты.

Locus amoenus восходит к античной традиции, которая предполагает постоянное обращение в счастливое прошлое и «проецирует изображение на мифологему о «Золотом веке», что для нас является особенно актуальным. Выделяются следующие черты пейзажа locus amoenus: «Минимально "приятное место" должно включать в себя <…> несколько деревьев, луг, ручей или источник. <…> пение птиц и цветы» [3, c. 141].

Несмотря на то, что традиционно locus amoenus предполагал наличие ручья, Бальмонт немаловажную роль отводит морю, которое становится центром его утопических пейзажей. Однако стоит разграничивать смысловые оттенки океана и моря: если Океан являет собой выход в трансцендентное, то море в тексте относится непосредственно к пейзажу и обладает меньшей многозначностью. Если поэт, любуясь океаном, рисует его в экстатическом ключе, то море описывается как маркер душевного успокоения: «Душа услажденно радуется теплому Морю, <…>. Но если ты раньше видел горы и моря, <…> если ты видел все, что есть красивого на Земле <…> ты, вздрогнув, застынешь в блаженном восхищении, когда ты увидишь <…> воздушное виденье атоллов, тонкую резьбу коралловых островов, обрамленных пальмами и возносящихся над нежно-изумрудной, <…> как сновиденье, непередаваемой в словах, водою лагунных морей» [2, c. 19]. «Воздушность», о которой пишет Бальмонт, относится не только к причудливой форме атоллов, но и к цвету, указывая на прозрачность воды, её кристальную чистоту. Мотив сна, блаженной грёзы, вызываемой островами Фиджи, присутствует и в следующем отрывке: «Корабль плывет по лазурной воде, в теплом ласкающем воздухе, и все ждут напряженно, что увидят что-то. <…> Так ждешь сновиденья наяву» [2, c. 14]. Сон, маркирующий неземное, райское, сопутствует описанию пейзажей Полинезии и ещё более сближает образ Самоа с ушедшим «Золотым веком» и его идеальным пейзажем. Всё своё путешествие Бальмонт проводит под знаком «мечты», «сна», и это лишь усиливает утопическую направленность очерка: «Как во сне, приплывши на острова Тонга, точно в грезе перенестись на острова Самоа» [2, c. 18].

Важно, что нередко locus amoenus связывался с образом райского сада, близкого к Эдемскому. Бальмонт, описывая Южную Африку, также именует её «сладко-дурманным садом», в котором цветут «Белладонна, козья жимолость, олеандры, душистый табак, хищный магей» [2, c. 4], и в этом отношении отчасти следует традициям locus amoenus, с тем лишь исключением, что растения, перечисленные Бальмонтом, не являются привычным олицетворением «райского» сада. Ядовитая белладонна, колючий магей и табак, обладающий терпким ароматом, символизируют нетипичность описываемого пейзажа, которая восходит к нетривиальности южной культуры вообще, на чём Бальмонт в очерке делает особый акцент. Таким образом, сад, культивируемый в античной традиции как идиллический локус, представляется Бальмонтом как отражение самобытного и нетипичного. Однако в тексте путевого очерка присутствуют описания, роднящие пейзаж с более классическим райским садом: «Огромные яблоки Тасманийских яблонь и могучие леса мимоз и папоротниковые деревья» [2, c. 4], а также «эвкалипты Австралии, чьи голубые стволы и ветви окружены запахом ладанных цветов...» [2, c. 4].

По мнению Сервия Гонората «Locus amoenus — это <…> место, созданное лишь для наслаждения и получения удовольствия, ни о каком труде — возделывании земли — тут речь идти не может» [4, c. 81]. Отсутствие тяжелого труда, являющееся одной из доминантных черт «Золотого века», таким образом, отражается и в данной цитате. Кроме того, в античности присутствовал общий для «идеального места» и «Золотого века» мотив – мотив вечно продолжающегося наслаждения и неизменной весны. Бальмонт описывает острова Фиджи тождественным образом: «Там вечная весна, и вечная нега». Кроме того, контраст между Севером и Югом Бальмонт метафорически представляет как зимнюю и весеннюю пору: «Из холодных морей <…> подняться к Островам Счастливым, — в этом столько же внушающего чарования, сколько в переходе от снега и льда к нежной истоме весны» [2, c. 21]. Мотив весны, частотный в поэтике автора в «Океании» сохраняет те же коннотации: весна олицетворяет внутреннее обновление, расцвет души. Не только пейзажи Океании с их яркостью и красотой навевают мысли о весне, но и стихия самого океана, способного внушить ощущение гармонической цельности. Так, поэт, говоря о путешествии по Атлантике, пишет: «Свежесть возврата в жизни Океана есть божеское равенство Весны самой себе» [2, c. 14]. Весна является маркером особого состояния в тексте очерка, выходящим за пределы природных характеристик и свидетельствующим о том, что поэту открывается сфера идеального, безграничного в своей полноте. «Весеннее» связывается им не только со стихийной метафизикой, но и с человеком и свидетельствует о предельном восхищении поэта тем, о ком он пишет. В стихотворении «На прибрежьи, в ярком свете…», которое Бальмонт помещает в очерк, поэт пишет о самоанской девушке, которая приходит, чтобы попрощаться с ним: «Подошла ко мне она, // Прямо, близко, как Весна… [2, c. 38]». Таким образом, и природа Самоа, и стихия океана, царствующая в Полинезии, и жители островов ассоциируются у Бальмонта с весной, что существенно расширяет привычный для locus amoenus весенний «фон». Всё это позволяет рассматривать природу Океании как часть традиции locus amoenus, которая, однако, была Бальмонтом трансформирована.

Немаловажным является и то, что утопический пейзаж, являясь частью природного мира, подразумевает тесное взаимодействие с человеком, включенность его в систему утопии. «Золотой век» являет связь двух начал – стихийного и человеческого, потому роль человека представляется не менее важной. Именно поэтому следующим образом, о котором необходимо упомянуть, является образ «естественного человека», представленный на страницах очерка во всей полноте.

 «Естественный человек» олицетворяет духовный идеал и природную гармонию, которая достигается им вдали от цивилизации. «Естественному человеку» соответствует образ «благородного дикаря». Благородный дикарь, будучи генетически связанным с мифологемой «Золотого века», является частью разветвлённой мифологической системы. М. Элиаде, рассматривая образ «естественного человека», видит в его генезисе тоску по утраченной утопии: «это «изобретение» дикаря <…> было лишь реализацией <…> намного более древнего мифа — мифа о земном Рае и его обитателях в сказочные времена до начала истории» [1, c. 151]. Отыскать отражение начала времён было той исходной целью, которую преследовали, по мнению автора, «утописты»: «В аборигенах, <…> они ожидали увидеть современников той изначальной, мифической эпохи» [1, c. 156].  Совершенно закономерно то, что, встретив жителей Самоа, Бальмонт увидел в них «современников изначальной эпохи». Его художественное сознание, тяготеющее к мифу и романтизации, улавливало мифологические сходства и проецировало их на реальную действительность, что породило идеализацию полинезийцев.

В осмыслении культуры полинезийцев Бальмонтом важным является мотив красоты, пронизывающей всё, чего касаются аборигены. Именно красота здесь сливает утопическое с реальным, подчиняя себе его: «К чему ни прикасался гений Маори, его достижения полны совершенства. Великолепные резчики по дереву, они строили, <…> резные дома-храмы, где в причудливых узорах изображают свои <…> представления, <…> поэтическую летопись своей души. Любя татуировку, они достигли в этом искусстве такого совершенства, как ни один народ в мире, <…> Любя мореплавание, они создавали ладьи, которые, <…> наполняли всю их жизнь ощущением красоты» [2, c. 30]. Бальмонт подчеркивает созидательную силу маори, их стремление к творческому акту, который оказывается соединённым со всем, что они создают. Даже самые обыденные вещи оказываются расцвеченными поэтическим смыслом, приобретают иное значение. Стоит отметить, что Бальмонт неоднократно выделяет близость самоанцев к стихиям: «Когда он работает, кажется, что он играет. Когда он бежит, кажется, что это ветер» [2, c. 31]. Примечательно, что работа уподобляется игре, и это вновь отсылает к сфере утопического, где труд не обременяет, а приносит радость. Сравнение бега с ветром также примечательно: природность и свободолюбие полинезийцев, отмеченные Бальмонтом, лейтмотивом проходят через текст всего очерка. Бальмонт разворачивает характеристику коренных жителей Океании, продолжая следующим образом: «Когда он благодарит, он указывает на Солнце. Маори, оживляющие своею мыслью всю Природу, относятся с великим почтеньем к этой миротворческой чаровнице» [2, c. 33]. Это, несомненно, является для поэта одним из значимых, ключевых моментов в постижении культуры полинезийцев. Образ «естественного человека» подразумевает единство с природой и выход к пантеистическому мироощущению, характерному для самого Бальмонта, очеловечивающего стихии.

Следующим важным мотивом в изображении жителей острова является детство как выражение идеального. Особая непосредственность, которую Бальмонт выделяет в самоанцах, является маркером душевной неиспорченности, внутренней первозданности.

Мотив детства кажется нам одной из значимых составляющих мифологемы «Золотого века»: остранение, непорочность и духовная чистота, присущая ребёнку, усматривается в человеке, что живёт «до начала истории». Говоря о самоанцах, Бальмонт часто отождествляет их с детьми: в этом и связь с мифологемой «Золотого века», и проявление яркой черты бальмонтовской поэтики как таковой. Детство, как и юность, является для Бальмонта тем временем, когда душа находится в первозданном состоянии, в ней обнаруживается слитность с природой и мирозданием. В связи с этим следующий фрагмент «Океании» кажется нам особенно репрезентативным: «Как ребенок, еще не умеющий ни считать, ни читать, но уже любящий и зверей, и птиц, и сказки, и раз его что завлечет, он желает это длить без конца» [2, c. 27] — пишет Бальмонт об океанийцах. Здесь то же превалирование чгоувственного, природного: «любящий зверей, и птиц, и сказки» над рассудочным, рациональным: «еще не умеющий ни считать, ни читать». Именно характеристика «как ребёнок» является определяющей в образе самоанцев, она приближает их к заветному для Бальмонта идеалу человека. Описывая встречу с местными жителями, Бальмонт подмечает в них ту же детскую непосредственность: «Приветствуют, улыбаются, смеются. Они смеются и надо мной, <…> И как весело мне от этого смеха и от этих улыбок! <…> каждый — просто подходит и заговаривает, <…> смело, непринужденно-просто» [2, c. 33]. Очерк замыкает стихотворение, о котором уже упоминалось, и в нём улавливаются схожие смыслы. Самоанка, прощаясь с Бальмонтом, подходит к нему, «как подходят к детям дети». Это является прямым свидетельством того, что мотив детства, к которому Бальмонт обращается в очерке, является частью мифологемы «Золотого века», гармонично вписывается в неё, наряду с образом «естественного человека» и утопическим пейзажем.

Стоит отметить, что сюжет взаимодействия белого человека и аборигенов, в жизнь которых он входит, достаточно распространён в литературе. Зачастую он оборачивается стремлением европейца к колонизации и подчинению себе коренных народов, попытке «просветить» их. Однако Бальмонт взаимодействует с аборигенами вне привычных установок. В противовес колонизатору, стремящемуся насильно «просветить» южные народы и насадить свою культуру, Бальмонт, условно говоря, «просвещается» сам, находясь в контакте с полинезийцами, и является не отделённым от них, а делает акцент на всеобщем единстве и братстве. Кроме пантеистичности, о которой уже упоминалось, Бальмонту особенно близка «детскость» океанийцев именно потому, что она свойственна его собственному мировоззрению.

Так, А.В. Бабук, исследуя мифологему Золотого века, определял функции, свойственные «детскому» мировосприятию людей, живших в мифическую эпоху: «иррациональность, которая проявляется в доминировании эмоциональной сферы познания; утопическое моделирование идеальной действительности <…> познание и <…> действительности через идеализацию прошлого» [5, c. 228]. Итак, формирование идеальной действительности, выделенное Бабуком, прослеживается и в очерке в особой манере создания пейзажа, идеализация прошлого – в стремлении отыскать «отображения доисторических времен» и сам «Золотой век» вообще. Опыт, который поэт получает в процессе путешествия, зиждется сугубо на духовном начале, что подтверждается и особой лиричностью очерка, и пристальным вниманием к сказочному, чудесному. Всё это иррационально по своей природе: постигается не умственно, а с помощью «знающего сердца», что и относит к сенсуальному способу познания мира, упомянутого Бабуком.

Океания останется для Бальмонта своеобразным откровением, той областью, в которой всё пребывает в абсолютной гармонии, последним оплотом мифического утраченного рая. В очерке находит отражение эстетический комплекс творчества Бальмонта, аккумулируются важнейшие для поэта смыслы и коннотации. Океания c её утопическими картинами и людьми, словно хранящими память о «начале времён», станет важнейшим этапом в духовном пути поэта, показавшим Абсолют, именуемый «Золотым веком».

 


Список литературы

1. Элиаде М. Мифы, сновидения, мистерии. – М.: Академический проект, 2019. – 254 с.
2. Бальмонт К. Д. Океания: Очерк и стихи. – Б. г.: Salamandra P. V. V., 2017. – 98 с.
3. Курциус Э. Р. Европейская литература и латинское Средневековье. – М.: Издательский Дом ЯСК, 2021. – 560 с.
4. Бабук А. В. «Миф детства» как олицетворение «золотого века» в творчестве Достоевского // Вопросы литературы. – 2014. – №1. – С. 225–247.
5. Мавр Сервий Гонорат. Комментарии к «Энеиде» Вергилия. Книга 1 // Вергилий. Энеида. С комментариями Сервия. М.: «Лабиринт», 2001. – 384 с.

Расскажите о нас своим друзьям: