Русская литература | Филологический аспект №10 (114) Октябрь 2024

П.А. Плетнев как критик и интерпретатор переводов В.А. Жуковского: анализ статей о «Шильонском узнике» Байрона и «Орлеанской деве» Шиллера

Степовая Валерия Игоревна
младший научный сотрудник лаборатории «Компаративистика и имагология» Национальный исследовательский Томский государственный университет, РФ, г. Томск ste8120@mail.ru

Аннотация: В статье рассматривается критическая оценка переводческой деятельности В.А. Жуковского через призму статей П.А. Плетнёва, посвящённых переводам Байрона и Шиллера, анализируются переводческие стратегии поэта и их восприятие в контексте романтической эстетики. Цель работы – описать, как Плетнёв интерпретирует переводы Жуковского, учитывая его собственные взгляды на данную творческую деятельность и контекст времени. Автор демонстрирует роль Плетнёва в формировании переводческой критики XIX в.
Ключевые слова: П.А. Плетнёв, В.А. Жуковский, Байрон, Шиллер, перевод, критика

Stepovaya Valeria Igorevna
Junior Researcher at the “Comparative Studies and Imagology” Laboratory, National Research Tomsk State University, Russia, Tomsk

Abstract: The article examines the critical evaluation of V.A. Zhukovsky’s translation activities through the lens of P.A. Pletnev’s articles devoted to the translations of Byron and Schiller. It analyzes the poet’s translation strategies and their reception in the context of Romantic aesthetics. The aim of the work is to describe how Pletnev interprets Zhukovsky’s translations, considering his own views on this creative activity and the context of the time. The author demonstrates Pletnev’s role in shaping translation criticism in the 19th century.

Статья подготовлена при поддержке гранта Российского научного фонда № 24-18-00386 «История русской литературной критики первой половины XIX века: В.А. Жуковский в прижизненной критической рецепции»

Творчество В.А. Жуковского занимает особое место в русской литературе первой половины XIX в. Его переводы сочинений европейских авторов стали важной частью литературного процесса того времени. При передаче средствами русского языка иноязычных произведений поэт старался не только приблизиться к оригиналу, но также тщательно осмыслить культурный и философский контекст, в котором они были созданы. Одним из первых и наиболее значимых критиков творчества Жуковского был его современник и друг П.А. Плетнёв. В своих статьях он выступал не только как литературный критик, но и как интерпретатор эстетической и духовной сущности произведений Жуковского, в частности его переводов поэзии Байрона и Шиллера.

Анализ статей Плетнёва, посвящённых переводу поэмы «Шильонский узник» (1822 г.) Байрона и пьесе «Орлеанская дева» (1824 г.) Шиллера, поможет проследить, насколько автору удается раскрыть принципы переводческих стратегий Жуковского, его стремление к сохранению поэтической целостности оригиналов, а также философские и культурные смыслы, вложенные в переводы. Новизна статьи обусловлена тем, что теоретическая деятельность Плетнёва как переводчика еще не становилась предметом специального исследования. Как отмечает И.А. Айзикова, «многогранное творческое наследие П.А. Плетнёва до сих пор остается не осмысленным как целостная система, при том что исследователи русской литературы первой трети XIX в. постоянно обращаются к его критическим статьям» [1, с. 208]. Данный анализ позволит глубже понять как саму фигуру Жуковского, так и роль Плетнёва в формировании русской переводческой и критической мысли.

Плетнёв, несомненно, высоко ставил дарование Жуковского и чтил его как своего учителя, что особенно ярко проявлялось в 1820-е гг., когда и были написаны упомянутые статьи. Как отмечает С.П. Белехова, в этот период «“жизнь в стихах Жуковского” для него [была] естественна и необходима» [2, с. 40]. В связи с этим оценка переводов поэта являлась положительной: критик отзывается о них, как об исполненных совершенства, а о Жуковском – как о гении.

Оценивая перевод «Шильонского узника», среди критериев, свидетельствующих о качестве перевода, Плетнёв выделяет отсутствие напоминаний о том, что это не оригинальное произведение, а также удержание переводчиком «не только полной мысл[и] автора, но даже и форм[ы], в какой она им изложена» [7, с. 219]. По мнению критика, переводящий в отличие от автора не имеет прав на вольность в своей работе, что зачастую делает переводы звучащими странно или недоговоренно; Жуковский же настолько искусен, что, переводя практически дословно, «точно так же хорошо изображае[т] мысль, как хорошо она изображена в подлиннике» [7, с. 219–220]. Автор статьи связывает это со способностью поэта излагать чувства и мысли другого, как свои, «вмеща[я] их в душе своей» [7, с. 220]. После этого Плетнёв заключает, что если переводчик не имеет таланта, равного авторскому, на другом языке произведение неизбежно будет дурным; в случае Жуковского же это явно не так: «Мы даже осмеливаемся решительно сказать, что переводить таким образом, как переводит Жуковский, все равно, что созидать» [7, с. 220]. С точки зрения критика, его друг не менее чем автор, погрузился в природу или же в свое сердце, что сделало русский вариант «Шильонского узника» не уступающим оригиналу в своей поэтической прелести. Как отмечает современный исследователь, действительно, «в отличие от настоящего времени, художественный перевод тогда не был отграничен от литературного творчества (большинство известных писателей и поэтов XIX в. занимались переводами), а критика перевода являлась неотъемлемой частью литературной критики» [3, с. 272], что и объясняет мнение рецензента.

В статье об «Орлеанской деве» Шиллера Плетнёв вновь ставит поэта в пример, говоря о том, что по этому произведению можно учиться переводить поэзию, ведь Жуковский обладает редким качеством: умением, следуя «букве» автора практически в точности, «чувств[овать] его вдохновение, ясно постига[ть] каждое движение его, смело переда[вать] нам его красоты, и, в случае невозможности, судя по различию языков, заменя[ть] их собственными, но равносильными» [8, с. 302–303]. Среди трудностей данного перевода друг Жуковского отмечает то, что в русском языке еще не определились формы языка трагедии так же, как это произошло в немецком. Тем не менее утверждается, что Жуковскому удалось их преодолеть, при этом «обогати[в] язык наш новыми формами и выражениями, которые одно только вдохновение может сделать сперва приятными, а потом навсегда общеупотребительными» [8, с. 304].

Таким образом, по критическим статьям Плетнёва о переводе можно сформировать представление о том, что считалось качественным переводом в первой трети XIX в. К главным критериям такового относили необходимый баланс между буквальным и вольным переводом, а также установку на то, что переводчик является соавтором произведения. Плетнёв уделяет одинаковое внимание как языковым особенностям произведения, так и их смысловой составляющей, считая, что оба компонента имеют важное значение. Как отмечает переводовед Н.К. Гарбовский, «литературоведческий подход к переводу предполагает обращение к личности переводчика, попытку понять его выбор, его решения, исходя из его личностных качеств как художника» [9, с. 31]. Можно сказать, что критик делает именно это, поскольку, как уже упоминалось, он знал Жуковского лично и был дружен с ним на протяжении более чем тридцати лет; Плетнёв одним из первых определил поэта как основателя романтический школы в России и несомненно рассматривал все его творчество с этой позиции. Он ценил своего учителя настолько, что после его смерти даже предпринял попытку собрать и издать его письма и свои воспоминания о нем [4, с. 10].

В то же время в данных статьях он напрямую практически не обращается к осмыслению философских начал романтизма, приведших Жуковского к его самобытному стилю перевода, лишь констатируя, что в данном случае оригинальные произведения ничего не теряют со смысловой точки зрения.

Однако замечания Плетнёва наводят на размышления о философской основе рассматриваемых переводов. Так, критик считает переводческую стратегию доместикации (Л. Венути) показателем хорошего перевода, не раз повторяя: «Читая оный [перевод], ничего не находишь, что бы напоминало о переводе» [7, с. 219]; «Здесь ни один стих не напоминает читателю, что это перевод» [8, с. 307]. Это отчасти будто бы противоречит установкам романтизма на самобытность каждого народа, которую лучше бы передала стратегия форенизации: доместикация «значительно облегч[ает] <…> перцепцию, но текст перевода не будет отражать стилистические и культурные особенности оригинала. В свою очередь, форенизация позволяет сохранить специфические особенности <…>, лингвистические и культурные отличия исходного текста» [5, с. 2].

Мнение Плетнёва может объясняться тем, что Жуковскому было нужно находить баланс между романтической идеей самобытности и необходимостью сделать западные тексты доступными для русского читателя. При этом поэт все же всегда стремился передать дух, глубинную, эмоциональную суть произведений; ему было важно не просто скопировать форму, но творчески переосмыслить ее в национальном контексте; в связи с этим правильнее будет сказать, что он в равной степени использовал обе переводческие стратегии, делая это собственным, оригинальным способом.

Плетнёв считал Жуковского одной из важнейших фигур русского литературного процесса. Можно сказать, что в своих статьях он определяет поэта не только как переводчика, но и как культурного посредника между русской и европейской культурой и литературой. Например, критик пишет, что «таланты переводчика, которого мы всегда можем назвать чистым отголоском чужеземных поэтов, дают нам право и возможность судить верно о Лорде Байроне» [7, с. 213] и что «переводчик Орлеанской девы <…> столько облегчил путь другим драматическим писателям [переняв новые формы поэзии в том числе от немцев лице Шиллера], что вероятно они, даже при недостатке высших дарований, пользуясь сим прекрасным образцом, будут теперь писать трагедии ровнее и естественнее прежних» [8, с. 262].

Взгляды Плетнёва на переводческую деятельность Жуковского совпадали с собственными воззрениями поэта на них, укладывающимися в романтическую парадигму (эмоциональная глубина, индивидуальность автора, творческая переработка и осмысление). Так, в одном из своих трудов поэт пишет: «Главная должность переводчика, которой подчинены все другие, состоит в том, чтобы он везде в переводе своем старался произвести то действие, которое производит подлинник. <…> нужно не только наполниться <…> духом своего стихотворца, заимствовать его характер и переселиться в его отечество; но должно искать его красот в самом их источнике, то есть в природе; чтобы удобнее подражать ему в изображении предметов, надлежит самому видеть сии предметы, и в таком случае переводчик становится творцом» [9]. Можно сказать, Жуковский внес значимый вклад в подход к переводу, основанный на принципах творчества. Он не теряет своей актуальности даже сейчас; неслучайно современные исследователи именуют его в том числе «взглядом поэта» [6, с. 193].

В целом можно сказать, что Плетнёв воспринимал переводы Жуковского в контексте своего времени, именно поэтому так важно для него было умение поэта сохранять смыслы, изначально заложенные в оригинальных произведениях (в том числе философские и духовные), о чем свидетельствует, с точки зрения Плетнёва, умение поэта оставаться верным духу автора. Он также подчёркивал необходимость эмоциональной верности оригиналу, что особенно важно для романтической эстетики, свойственной произведениям Жуковского. Для критика имело большое значение создание переводчиком своих работ с целью донесения до русской аудитории европейских идей и связанных с ними глубоких экзистенциальных переживаний, бывших особенно важными в эпоху развития русской национальной самобытности.

Эти аспекты делают Жуковского не только выдающимся переводчиком, но и центральной фигурой для формирования русской литературной традиции, что Плетнёв неизменно подчёркивал в своих критических статьях.

1. Айзикова И.А. Наследие П.А. Плетнева в «придворной педагогике» // Вестник Томского государственного университета. Филология. – 2021. – № 74. – С. 208–229.
2. Белехова С.П. Поэзия П. А. Плетнева в литературном процессе первой трети XIX века: дис. ... канд. филол. наук. – Тверь, 2000. – 176 с.
3. Третьякова Е.А. Эволюция отечественной критики перевода // Вестник ЧГУ. – 2012. №4. – С. 270–275.
4. Киселев В.С., Лебедева О.Б. Письма к Жуковскому как феномен русской культуры и эдиционная проблема // Жуковский. Исследования и материалы. Из переписки Жуковского. – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2020. – Вып. 4. – С. 5–22.
5. Филатова Е.А. Переводческие стратегии доместикации и форенизации (на примере документальных фильмов) // Russian Linguistic Bulletin. – 2023. – №11 (47). – С. 1–4.
6. Степовая В.И. Англоязычная рецепция комедии Н.В. Гоголя «Ревизор» в переводческой интерпретации К. Гарнетт // Вестник Томского государственного педагогического университета. – 2020. – Вып. 5 (211). – С. 192–205.

Список источников

7. Плетнев П.А. Шильонский узник, поэма Байрона, переведенная с Английского В. Жуковским // Соревнователь просвещения и благотворения. – 1822. – Ч. 19. – Кн. 2. – С. 209–221.
8. Плетнев П.А. Орлеанская дева, драматическая пoэма. Соч. Шиллера. Перев. Жуковского // Соревнователь просвещения и благотворения. – 1824. – Ч. 28. – Кн. 3. – С. 261–307.
9. Гарбовский Н.К. Теория перевода: учебник и практикум для вузов. – М.: Юрайт, 2023. – 387 с.
10. Жуковский В.А. О переводах вообще и в особенности о переводах стихов // Lib.ru/Классика: [сайт]. – [2019]. – URL: http://az.lib.ru/d/delilx_z/text_1810_o_perevodah.shtml (дата обращения: 17.10.2024).