Литература народов Российской Федерации | Филологический аспект №09 (125) Сентябрь 2025

О границах яви и сна в произведениях З.М. Канкулова

Кажарова Инна Анатольевна
канд.филол.наук, старший научный сотрудник, Институт гуманитарных исследований – филиал Кабардино-Балкарского научного центра Российской академии наук, г. Нальчик, Россия, barsello@rambler.ru

Аннотация: Предметом рассмотрения выступают смысловые закономерности, определяющиеся при изображении писателем реальности сновидения. Перспективный, но малоисследованный материал в обозначенном ракурсе представляет творчество адыгского прозаика З.М. Канкулова (1967–1992). Онейрическая реальность и, шире, художественная гипнология, заявляет о себе чуть ли не в каждом его произведении. Способы пролегания границ между сном и явью рассмотрены на примере повести «Затерявшийся в городе» и рассказов «Сон», «Белая копоть», «Разговор в ночи». Продемонстрировано, что литературный сон З.М. Канкулова в большей мере размывает границы, разделяющие его с явью, нежели соблюдает их. В повести «Затерявшийся в городе» состояние пограничности как таковое становится одной из движущих сил сюжета, в иных случаях, как в «Белой копоти» и «Сне», определение границ может сопрягаться с элементами интеллектуальной игры.
Ключевые слова: Заур Канкулов, сновидение, явь, пограничное состояние, онейрическая реальность.

Kazharova Inna Anatolyevna
PhD in Philology, Senior Researcher, The Institute for the Humanities Research – Affiliated Kabardian-Balkarian Scientific Center of the Russian Academy of Sciences, Nalchik, Russia

Abstract: The subject of consideration is the semantic patterns determined by the writer's depiction of dream reality. The work of the Adyghe novelist Z.M. Kankulov (1967-1992) provides fruitful and little-researched material for such reflections. Oneiric reality and, more broadly, artistic hypnology, declares itself in almost every one of his works. The ways of tracing the boundaries between sleep and reality are considered using the example of the story "Lost in the City" and the stories "Dream", "White Soot", "Conversation in the Night". It is demonstrated that the literary dream of Z.M. Kankulov blurs the boundaries separating him from reality to a greater extent than she observes them. In the story "Lost in the City", the state of borderline as such becomes one of the driving forces of the plot, in other cases, as in "White Soot" and "Dream", the definition of boundaries can be combined with elements of an intellectual game.
Keywords: Zaur Kankulov, dream, reality, borderline state, oneiric reality.

Можно утверждать, что всякое сновидение, представленное на страницах литературного произведения, воспринимается исследователем как некая вариация одной внушительной темы, генетически очень близкой к сути творчества. Эта тема развивается по собственным законам, перенаправляет мысль к сокровенным глубинам человеческого духа, и в этом своеобразии утверждает собственную культурно-историческую традицию.

Д.А. Нечаенко, автор первого в советском литературоведении монографического исследования, посвященного сновидениям, их культурно-философским истокам и способам художественного отражения, в обоснование своего интереса приводил то безусловное обстоятельство, что «…среди первостепенных и именитых, менее известных и полузабытых авторов дореволюционной отечественной прозы (а если говорить шире, то и среди русских писателей в целом) мы не встретим ни одного сколько-нибудь самобытного, достойного внимания, оставившего существенное творческое наследие литератора, который не использовал бы в своих произведениях художественный прием сновидения – либо с целью достижения психологической достоверности поведения и духовного формирования героя, либо для усиления и акцентирования фантастического, мистического, лирического, гротескового или комического, сатирического эффекта» [1, с. 7]. Действительно, в той или иной форме, но реальность сна способна «формировать собственное высказывание» не только в художественных произведениях, но и в творческой истории писателя, определяя моменты его озарений, подсказывая творческие решения, а то и предрекая события его судьбы. И, конечно, дело не ограничивается лишь контекстом русской литературы.

Всегда интересны смысловые закономерности, которые просматриваются за тяготением писателя к сновидческой реальности. Плодотворный и малоисследованный материал для размышлений подобного рода представляет творчество адыгского прозаика Заура Мухамедовича Канкулова (1967–1992). Трудно не заметить, что онейрическая реальность и, шире, художественная гипнология, заявляет о себе чуть ли не в каждом его произведении.

Одна из характерных составляющих литературного сновидения – граница, отделяющая его от яви. Как указывают составители словаря «Поэтика…», хотя бы одна из этих границ «обязательно фиксируется в тексте» [5. 240]. В свою очередь И.Н. Сухих в качестве наиболее характерных приводит два способа пролегания границ сновидения, и вот как он об этом говорит: «Нормальный, немаркированный вариант – четкое отделение сна от художественной реальности на входе и на выходе по формуле: заснул – увидел – проснулся. <…> На противоположном полюсе – размывание границы между повествовательными уровнями, причем наиболее распространенным является немаркированное, маскирующее границу сна начало и отмеченный конец» [4, 512]. Сон как «иная реальность» и особое состояние сознания человека часто совмещен в художественных произведениях (соответственно и в эмпирической реальности) с пограничными состояниями психики. Иной раз переходы между сном, видениями, бредом, галлюцинациями с одной стороны, и явью с другой, оказываются едва уловимы и вопрос определения границ усложняется.

Так, пограничные состояния занимают значительное место в сюжетном, композиционном и эмоциональном строе повести З.М. Канкулова «Затерявшийся в городе». Герой повести «Феликс по какой-то причине проходит через непростые испытания – видения, которые доводят его до полубезумного состояния. В общем-то, видимых причин, по которым он «заслужил» эти испытания, в повести нет, да и с причинами невидимыми все не очень внятно» [2, с. 219]. Пожалуй, наиболее рельефное из перечня пограничных состояний Феликса – это видения, разрушающие его душевное равновесие. Как предписано «законами жанра», ужасающие Феликса видения при всей своей ирреальности имеют единую сюжетную линию с главным действующим лицом, в данном случае это оживший истукан – памятник Тембалу, местному политическому деятелю. Также в соответствии с традицией, видения преследуют Феликса в самое характерное для них амбивалентное время – сумерки – период перехода границ света и тьмы. Ирреальность этих видений определяется не столько фантасмагорическими ужасами, сколько невероятным фактом полнокровного перехода былого в настоящее: оживает зловещий Тембал, а в цветочном вазоне, расположенном у его подножья, как в экране телевизора сменяются устрашающие эпизоды жестокого времени. Это видение словно сон наяву, но в отличие от сна не имеет отчетливых границ, размывает привычную реальность и не выпускает «сновидца» из своих рубежей окончательно.

Сложны и болезненны душевные состояния, которыми охвачен загадочный до поры (вернее, до финальных страниц повести) персонаж «Затерявшегося в городе», чья беспорядочная, лишенная цели траектория движения пронизывает все произведение, вызывая и удерживая также и в читателе тревожное чувство пограничности. При этом трудно назвать однозначно, что именно одолевает душу этого персонажа, – воспоминания, галлюцинации, бред? З.М. Канкулов периодически прибегает к так называемому потоку сознания, дабы передать это судорожное состояние, сводящее в болезненное единство мысли, физические ощущения, цвета, запахи, звуки. Примечательно, что разрушение границ между явью и иной реальностью воплощается здесь не только на уровне персонажа, но вместе с ним – на повествовательном и композиционном уровнях повести.

Помимо кошмарных фантасмагорий, представших взору Феликса в темное время суток, в повести есть дневной пограничный эпизод, когда состояние юноши больше напоминает галлюцинаторное («Глаза невольно застывали в одной точке, и тогда стены начинали шевелиться, потолок мягко колыхался» [6, с. 78]. И в этот эпизод, точно нарушая положенные им границы, пытаются прорваться образы ночного видения: «Зажимал глаза ладонями до искр в глазном дне, и тут же его взору представали сапоги истукана, крысы» [6, с. 78].

На первоначальном этапе преодоления тяжелого душевного состояния, то есть накануне исцеляющей беседы со стариком Бекулом, Феликсу снится леденящий душу кошмар. Границы между сном и явью пролегают здесь отчетливо, согласно формуле «заснул – увидел – проснулся»:

«Феликс провалился в сон, едва коснулся головой подушки. Худая волосатая рука собирает хворост. Скоро вспыхивает огонь. Страшного вида старец со сросшимися усами и бородой становится перед костром на четвереньки и жадно затягивается дымом, словно сигаретой, потом выпускает изо рта небольшими клубочками. Из ноздрей его, из ушей торчат волосы, словно некая нечисть ходит по всему его телу и пробивается сквозь все прорехи. Потом вдруг вскакивает и, хлопая себя по бедрам, завывает, как попавший в капкан молодой волк. Рвет на себе ворот и достает из-за пазухи какую-то книгу, начинает читать, жадно впитывая буквы. Черная река, она окрашивает в черный цвет и умертвляет все, чего коснется, она заливает основание дерева – и оно обмирает всеми ветвями, лижет траву – и она обугливается. Кромешная ночь. На небе вместо звезд громадные иностранные буквы. По пустынной дороге катится колесо от ослиной повозки. Подкатывает к трем женщинам, идущими за водой, – те врассыпную. Старик катается по земле и стонет, бьет себя в грудь, между тем с аппетитом жует обуглившуюся черную траву. Феликс замер и не чует рук, он тянет пальцы к огню, но он не греет. Тянет ближе, но тепла нет. Протягивает конфету тощему медведю в клетке, а тот не реагирует, воротит морду. Протягивает еще – медведь не видит его в упор. Наконец Феликс просовывает руку через решетку. Словно дождавшись чего-то желанного, медведь с готовностью вонзает в его руку острые клыки, дробит ему кость. Оживает и огонь, он лижет ему руки, причиняя невыносимую боль – и Феликс просыпается» [6, с. 84].

Все же любопытно, что прелюдией к его исцелению оказывается столь жуткий сон. Мы привели его полностью, чтобы стало заметней, как последовавшая за сном явь опровергает его границы. Происходит это весьма своеобразно.

В чересполосице образов этого сна мелькают фрагменты предстоящей спасительной встречи со «старцем», однако ж в многократно искаженном, сообразно «логике» ночного кошмара, виде. Так, до неузнаваемости трансформирован огонь костра, возле которого Феликсу предстоит увидеть деда Бекула. Волчий вой, который испускает во сне старец, словно предсказание реального, гнетущего душу воя приблудной собаки, ощенившейся под поленницей. Тихая прежде, отчего-то она вдруг завывает в присутствии Феликса. Книга, которую в сновидении Феликса читает жуткий старец, наяву загадочно «перекликается» с Кораном, который дед Бекул просит почитать Ахмеда в помощь Феликсу. Приснившаяся Феликсу невыносимая боль в руке наяву «преобразуется» в боль руки старика Бекула: «Когда Феликс умолк, старик засунул руку себе в рукав, вытащил налитую кровью пиявку и бросил ее в стоявшую рядом миску с солью. Юношу передернуло от ужаса.

– Не пугайся, герой, – сказал старик. – Когда слушаешь исповедь страждущего, нужно и самому претерпеть боль, иначе не проникнешься его болью» [6, с. 85].

Во сне образ Бекула предельно демонизирован, в реальности же его наружность не обозначена никак, зато одним штрихом намечена его душа – теплая и родная, будто прошедшая вместе с Феликсом «через все испытания». Завершающей фазой, а заодно и дальнейшей перспективой в этом своеобразном диалоге кошмарного сновидения и яви можно считать толкование, как бы ненароком оброненное Бекулом: «Черная вода во сне – не к добру»… [6, с. 86].

Провал в кошмарный сон, а в нем сгущение черноты, предшествовали истории исцеления Феликса. Примечательно, что момент пробуждения и яркий свет окрашивают день, который ознаменует крах Феликса – окончательную потерю пути: «Он пробудился. Солнце заливало комнату. <…> Он вышел на улицу. Пройдя немного пешком, осознал вдруг, что домой больше не вернется. Не найдет дороги. Он заблудился. Затерялся в городе» [6, с. 98].

Помимо случаев, представленных в повести «Затерявшийся в городе», важно хотя бы бегло упомянуть о формах взаимодействия сна и яви в рассказах З. Канкулова «Светлая копоть», «Разговор в ночи», «Сон». В последнем случае верхняя граница вроде бы отмечена – герой охвачен воспоминаниями сна, виденного накануне. Скрытые в этом сне смыслы сопряжены с вопросами совести и главного «органа», транслирующего ее наличие или отсутствие, – лица. Как указывает Р.А. Ханаху, со ссылкой на исследования лингвиста З.Х. Бижевой, в адыгской картине мира понятие ««чистая совесть» важнее и эстетического представления о красоте: Напэншэ нэхърэ нэкъэпакъэ – погов. не имей красы, но имей совесть (З.Б.: этот перевод представляется нам чрезмерно приблизительным даже по грамматической форме; очевидно, точнее будет сказать «чем бессовестный (букв. без лица), лучше: безобразный» [7, с. 885]. На размышления подобного рода наводит свершившееся во сне преображение некоего симпатичного мужчины в человека, у которого в ходе удачной торговли вместо лица оказывается ржавая жесть. Интересно, что концовка рассказа, прочерчивающая нижнюю границу сна, упраздняет его верхнюю границу, давая понять, что воспоминание об увиденном сне на самом-то деле тоже было сном, а завершающее рассказ пробуждение – это и есть самая настоящая явь, дарующая надежду на спасение.

Сон, поведанный в финале рассказа «Разговор в ночи», очень краток, имеет строгие границы. Но именно он, столь краткий, и вскрывает суть произведения – мотив прощения, в который порой вопреки привычной логике преобразуется мотив загубленной судьбы.

Одним из лейтмотивов рассказа «Светлая копоть» можно назвать противостояние света и тьмы, диалектику белого и черного. Неудивительно, что вход в сновидение отмечен тьмой, воцарившейся вопреки извечному закону смены дня и ночи, а выход из сновидения – поэтапной победой света, который подразумевает здесь не только налаживание законов мироздания, но и духовную победу героя. Верхняя граница сновидения никак не отмечена, поэтому читатель сразу становится свидетелем некоего фантастического приключения, и только заключительные строки рассказа, в которых совершается ступенчатый переход в пространство яви, свидетельствует о том, что все предшествовавшее было сном.

Рассуждая о семантике сна и яви в поэтической онейросфере, Л.Н. Синельникова высказывает мысль, которая, как видится нам, приложима к сновидческому контексту не только поэзии или прозы, но также изобразительного и музыкального искусства: «Каждый поэт видит свой «сон», и содержание снов может быть значимо для идиостилевых описаний» [3, с. 253]. Проецируя эту мысль на представленный в нашей работе материал, можно сказать, что «сон» З.М. Канкулова размывает границы, разделяющие его с явью, в большей мере, нежели соблюдает их. В одном случае, как в повести «Затерявшийся в городе», состояние пограничности само по себе становится одной из движущих сил сюжета, в иных случаях, как в «Белой копоти» и «Сне», определение границ сопрягается с моментами интеллектуальной игры. 

1. Нечаенко Д.А. Сон, заветных исполненный знаков. М.: Юридическая литература, 1991. 304 с.
2. Кажарова И.А. Повесть «Затерявшийся в городе» Заура Канкулова: имена, эмоции, смыслы // Электронный журнал «Кавказология». 2025. № 2. С. 214-230. Режим доступа: https://kbsu.elpub.ru/jour/article/view/556 (Дата обращения: 20.09.2025).
3. Антропология сновидений: сборник научных статей по материалам конференции / Сост. отв. ред. А.А. Лазарева. М.: РГГУ, 2021. 295 с.
4. Сухих И.Н. Структура и смысл: Теория литературы для всех. Санкт-Петербург: Азбука, Азбука-Аттикус, 2016. 544 с.

Список источников
5. Поэтика: Словарь актуальных терминов и понятий / Гл. науч. ред. Н.Д. Тамарченко. Москва: Издательство Кулагиной; Intrada, 2008. 358 с.
6. Канкулов З.М. Затерявшийся в городе. Повесть, рассказы. Нальчик: Издательство М. и В. Котляровых, 2022. – 140 с.
7. Ханаху Р.А. Адыгская (черкесская) философия и культура. Энциклопедия. [Электронный ресурс]: научное издание // автор-сост.: Ханаху Р.А. Майкоп: ЭлИТ, 2022. С. 884. Режим доступа: https://201824.selcdn.ru/elit-157/pdf/9785604763254.pdf (Дата обращения: 16.09.2025)