Русская литература | Филологический аспект №07 (135) Июль 2026

Концепт «война» в русской литературе: от философского осмысления к художественному воплощению

Григорьев Олег Вячеславович
доктор исторических наук, кандидат юридических наук, доцент, академик Академии Военных наук, Военная ордена Жукова академия войск национальной гвардии Российской Федерации, заведующий кафедрой № 9.
Кармалова Елена Юрьевна
доктор филологических наук, доцент, Военная ордена Жукова академия войск национальной гвардии Российской Федерации, профессор кафедры № 9.

Аннотация: В статье предпринимается философско-литературоведческий анализ концепта «война» в русской литературе в его исторической динамике – от ранних философских осмыслений к многообразным формам художественного воплощения. Рассматриваются ключевые этапы формирования русской философии войны (от средневековых представлений о «брани» до философских систем Вл. Соловьёва, Н. Бердяева, И. Ильина и Л. Толстого), а также их преломление в художественных текстах XIX–XX веков. Особое внимание уделяется роману Л.Н. Толстого «Война и мир» как вершинному синтезу философского и художественного подходов к феномену войны, а также литературе XX века, осмысляющей опыт мировых войн, Гражданской войны и тоталитарного насилия. Показывается, что в русской культурной традиции война выступает не только как историческое событие, но и как метафизическая категория, раскрывающая фундаментальные вопросы о смысле истории, свободе воли, нравственном выборе и природе зла. Делается вывод о специфике русского художественно-философского дискурса о войне, в котором этическое и онтологическое измерения оказываются неразрывно связаны.
Ключевые слова: война, концепт, русская литература, философия войны, Л.Н. Толстой, «Война и мир», Н.А. Бердяев, И.А. Ильин, художественное воплощение, метафизика войны, этика, история, русская философия

Grigoryev Oleg Vyacheslavovich
Doctor of History, Candidate of Law, Assistant Professor, Academician of the Academy of Military Sciences, Military Order Zhukov Academy of Troops of the National Guard of the Russian Federation, head of department No
Karmalov Elena Yurievna
Ph.D., Associate Professor Military Order Zhukov Academy of Troops of the National Guard of the Russian Federation, Professor of Department No 9

Abstract: The article undertakes a philosophical and literary analysis of the concept of “war” in Russian literature in its historical dynamics — from early philosophical comprehensions to diverse forms of artistic embodiment. Key stages in the formation of Russian philosophy of war are examined (from medieval notions of “brani” to the philosophical systems of V. Solovyov, N. Berdyaev, I. Ilyin, and L. Tolstoy), as well as their refraction in the literary texts of the 19th–20th centuries. Special attention is paid to Leo Tolstoy’s novel War and Peace as the supreme synthesis of philosophical and artistic approaches to the phenomenon of war, and to 20th-century literature that comprehends the experience of world wars, the Civil War, and totalitarian violence. It is shown that in the Russian cultural tradition war appears not only as a historical event but also as a metaphysical category revealing fundamental questions about the meaning of history, free will, moral choice, and the nature of evil. A conclusion is drawn about the specificity of the Russian artistic-philosophical discourse on war, in which ethical and ontological dimensions prove to be inseparably linked.
Keywords: war, concept, Russian literature, philosophy of war, L.N. Tolstoy, War and Peace, N.A. Berdyaev, I.A. Ilyin, artistic embodiment, metaphysics of war, ethics, history, Russian philosophy

УДК

Введение

Проблема войны принадлежит к числу вечных вопросов человеческого существования. Она неизменно притягивала внимание философов, историков, богословов и художников. В русской интеллектуальной и художественной традиции концепт «война» обладает особой глубиной и многослойностью. Здесь война никогда не сводилась лишь к политическому или военно-стратегическому феномену: она осмыслялась как онтологическое событие, затрагивающее основы бытия личности, народа и человечества в целом. Русская литература, теснейшим образом связанная с философской рефлексией, стала пространством, в котором философские интуиции о войне получали художественное воплощение, а художественные образы, в свою очередь, порождали новые философские обобщения.

Актуальность настоящего исследования определяется несколькими обстоятельствами. Во-первых, в условиях современных геополитических конфликтов и эскалации военной риторики обращение к классическому наследию русской мысли о войне приобретает не только академический, но и экзистенциальный смысл. Во-вторых, междисциплинарный характер темы – на стыке философии, литературоведения, истории идей – позволяет выявить внутреннюю логику развития русского культурного сознания. В-третьих, несмотря на обширную литературу, посвящённую отдельным аспектам темы (толстовской философии истории, военной прозе XX века, эсхатологическим мотивам у Бердяева и т.д.), целостный анализ движения от философского осмысления к художественному воплощению концепта «война» в русской традиции остаётся недостаточно разработанным.

Цель статьи – проследить эволюцию концепта «война» в русской литературе как процесса перевода философских категорий в художественные формы и, наоборот, как процесса философского обобщения художественного опыта. Задачи исследования включают:

1) реконструкцию философских оснований русского понимания войны;

2) анализ ключевых художественных текстов, в которых война становится центральным предметом изображения и осмысления;

3) выявление специфики русского художественно-философского дискурса о войне в сравнении с западноевропейской традицией.

Методологической основой работы служат герменевтический подход, история понятий, а также методы философской антропологии и сравнительного литературоведения. Материалом исследования выступают как собственно философские тексты (работы В.С. Соловьёва, Н.А. Бердяева, И.А. Ильина, Л.Н. Толстого), так и художественные произведения – от «Слова о полку Игореве» до романов XX века.

Основная часть

Философские истоки концепта войны в русской мысли

Средневековые и раннемодерные представления.

Русское понимание войны уходит корнями в византийско-православную традицию и древнерусскую книжность. В отличие от западноевропейского рыцарского идеала, где война могла осмысляться как поле для проявления личной доблести и чести, в древнерусской культуре доминировало представление о войне как «брани» – испытании, ниспосланном Богом, и одновременно как о защите православной веры и земли. «Слово о полку Игореве» (конец XII в.) уже содержит зародыш того философского подхода, который позднее разовьётся в русской литературе: поход Игоря осмысляется не только как военно-политическое предприятие, но и как событие, имеющее нравственный и даже космический смысл. Природа соучаствует в человеческой драме («Солнце ему тьмою путь заступаше»), а поражение интерпретируется как следствие нарушения нравственного порядка – «не по Божию повелению» [7].

В Московской Руси идея «священной войны» за православие получает дальнейшее развитие. Однако уже в XVII–XVIII веках, с петровскими реформами и секуляризацией культуры, война начинает осмысляться и в рационально-государственных категориях. Тем не менее, даже в просветительскую эпоху русская мысль сохраняет особую чувствительность к этическому измерению войны. Достаточно вспомнить «Рассуждение о непременных законах государства» [8] В.Н. Татищева или размышления А.Н. Радищева, где военная сила государства ставится в зависимость от нравственного состояния народа.

Русская религиозная философия о войне.

Подлинный расцвет философской рефлексии о войне в России приходится на конец XIX – первую половину XX века. Владимир Соловьёв в работе «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» [9] предлагает глубокий анализ проблемы. Для Соловьёва война есть зло, но зло относительное: в условиях несовершенного мира отказ от сопротивления злу силой может оказаться большим злом. Знаменитый спор с толстовским непротивлением приводит Соловьёва к утверждению необходимости «справедливой войны» как средства ограничения зла. При этом Соловьёв сохраняет эсхатологическую перспективу: подлинный мир возможен лишь в Царстве Божием, а история есть драма борьбы добра и зла, в которой война – одно из проявлений этой борьбы [1. c. 196-200].

Николай Бердяев в работах «Судьба России», «Философия неравенства», «О рабстве и свободе человека» [10-12] развивает персоналистическую интерпретацию войны. Для Бердяева война раскрывает глубинные противоречия человеческого существования: она есть и проявление рабства человека у объективированного мира, и возможность экзистенциального прорыва. Бердяев резко критикует как пацифизм, так и милитаризм, видя в обоих формах уклонение от подлинной свободы. Война, по Бердяеву, обнажает трагизм истории, в которой личность оказывается втянутой в безличные силы. Вместе с тем Бердяев настаивает на метафизическом значении национальной идеи: защита отечества может быть формой служения высшим ценностям.

Иван Ильин в книге «О сопротивлении злу силою» [13] предлагает наиболее систематическую апологию «справедливого насилия». Полемизируя с толстовством, Ильин утверждает, что отказ от сопротивления злу есть моральная капитуляция. Война, по Ильину, может быть нравственно оправдана, если она ведётся во имя защиты высших духовных ценностей. При этом Ильин подчёркивает необходимость «духовной гигиены» воина: даже справедливая война требует постоянного нравственного самоконтроля. Эта позиция оказала значительное влияние на русскую эмигрантскую мысль и на позднейшие дискуссии о праве на сопротивление [2. c. 149-161].

Особое место занимает философия войны Льва Толстого. Хотя Толстой более известен как художник, его поздние трактаты («В чём моя вера?», «Царство Божие внутри вас», «Христианство и патриотизм») содержат последовательную этику ненасилия. Для Толстого война есть абсолютное зло, противоречащее заповеди любви. Государство, основанное на насилии, несовместимо с христианством. Эта позиция, при всей её радикальности, стала одним из полюсов русской философской дискуссии о войне и продолжает вызывать споры [14].

Война в русской литературе XIX века: от романтизма к эпосу

Романтическая парадигма: Пушкин и Лермонтов.

В литературе пушкинской эпохи война осмысляется преимущественно в романтическом ключе. В «Кавказском пленнике» (1822) Пушкин ещё близок к байронической модели: война – фон для раскрытия личности героя, пространство экзотики и страсти. Однако уже в «Полтаве» (1828–1829) и особенно в «Медном всаднике» (1833) появляется более сложная перспектива. Война и государственное строительство оказываются связаны с темой исторической необходимости и судьбы «маленького человека». Пётр Великий в «Медном всаднике» – и творец империи, и сила, сокрушающая частную жизнь. Война (шведская, а затем – стихия наводнения как метафора исторического катаклизма) ставит вопрос о цене исторического прогресса [15].

Михаил Лермонтов в «Герое нашего времени» и кавказских поэмах углубляет психологическое измерение. Война на Кавказе для Печорина – не только служба, но и способ существования в мире, лишённом смысла. «Герой нашего времени» раскрывает войну как пространство, в котором романтический индивидуализм сталкивается с пустотой. Лермонтовский подход предвосхищает позднейшие экзистенциальные интерпретации: война обнажает абсурд человеческого существования, но одновременно даёт иллюзию полноты бытия через риск и действие [16].

«Севастопольские рассказы» и рождение реалистической философии войны.

Подлинный переворот в художественном осмыслении войны совершает молодой Лев Толстой в «Севастопольских рассказах» [17]. Здесь впервые в русской литературе война показана «изнутри» – глазами рядового участника, без романтической патетики и официозного героизма. Толстой разрушает миф о войне как о «прекрасном и величественном зрелище». В знаменитом описании севастопольского лазарета, в сценах смерти, страха, мелочных расчётов офицеров раскрывается правда войны как грязной, кровавой, бессмысленной с точки зрения отдельного человека работы. Уже здесь закладываются основы той философии войны, которая получит полное развитие в «Войне и мире»: война есть, прежде всего, испытание человеческой природы, а не реализация высоких идей.

При этом Толстой не впадает в примитивный пацифизм. Он показывает и подлинный героизм – героизм простых солдат, держащихся «не из-за креста, не из-за имени, не из угрозы, но... потому что так надо». Эта формула – «так надо» – становится ключевой для толстовского понимания народного отношения к войне: оно основано не на идеологии, а на глубинном чувстве долга и необходимости [3. c. 107-114].

«Война и мир» как философско-художественный синтез.

Роман-эпопея «Война и мир» (1863–1869) представляет собой вершину русского художественно-философского осмысления войны. Здесь Толстой создаёт не просто историческое повествование, но целостную философию истории, в центре которой – проблема войны. Известно, что Толстой сознательно полемизировал с традиционной историографией, представлявшей историю как результат действий «великих людей». В «Войне и мире» Наполеон – не гений, а игрушка исторических сил; Кутузов – не стратег, а человек, умеющий «не мешать» течению событий [18].

Философия войны Толстого в романе имеет несколько уровней. На первом, феноменологическом, уровне война предстаёт как хаос, в котором исчезают привычные социальные различия, а человек оказывается лицом к лицу со смертью. Бородинское сражение описано как столкновение двух стихий, где рациональные планы генералов терпят крах. На втором, нравственном, уровне война испытывает каждого персонажа: Андрей Болконский проходит путь от тщеславного стремления к славе через ранение и прозрение к примирению со смертью; Пьер Безухов обретает смысл жизни через плен и общение с Платоном Каратаевым; Николай Ростов открывает для себя простые радости семейной жизни.

На третьем, метафизическом, уровне война у Толстого становится проявлением тех самых «сил», которые движут историей. Толстой отвергает как провиденциализм (история как осуществление божественного плана), так и волюнтаризм (история как результат свободных решений). Вместо этого он предлагает своеобразный исторический детерминизм, близкий к стоицизму: человек свободен в своих нравственных выборах, но исторический процесс подчиняется законам, которые недоступны индивидуальному разуму. Война – наиболее яркое выражение этой непостижимости истории [4. c. 8-15].

Особое значение имеет образ Платона Каратаева. В нём Толстой воплощает идеал «роевого» сознания – сознания, в котором личность растворяется в целом, но не теряет при этом нравственной высоты. Каратаев принимает войну и плен как естественную часть жизни, не бунтуя и не оправдывая. Эта фигура стала предметом ожесточённых споров: для одних она – выражение народной мудрости, для других – апология пассивности. Так или иначе, Каратаев представляет один из полюсов русского отношения к войне – полюс смирения и принятия.

Важно подчеркнуть, что философия войны в «Войне и мире» не сводится к пацифизму. Толстой-художник показывает необходимость сопротивления Наполеону, героизм русских солдат, патриотический подъём 1812 года. Толстой-мыслитель позднее придёт к радикальному отрицанию всякого насилия, но в романе 1860-х годов сохраняется сложное, диалектическое отношение к войне: она есть зло, но зло, через которое проходит путь к высшему пониманию жизни.

XX век: война как экзистенциальный и метафизический опыт

Первая мировая война и литература «потерянного поколения».

Первая мировая война стала для русской литературы катастрофой, сопоставимой с наполеоновским нашествием, но гораздо более тотальной. В отличие от 1812 года, где война могла осмысляться как отечественная и освободительная, 1914–1918 годы породили чувство бессмысленности и абсурда. Уже в произведениях участников войны – в прозе М. Зощенко, в стихах Н. Гумилёва (при всей его воинственности), в позднейших воспоминаниях – звучит мотив разочарования. Однако подлинный философский масштаб осмысления войны раскрывается в литературе 1920–1930-х годов.

Исаак Бабель в «Конармии» [19] создаёт один из самых сложных образов войны в русской литературе. Гражданская война у Бабеля – пространство, где сталкиваются культура и варварство, интеллигентское сознание и стихия насилия. Герой-рассказчик Лютов постоянно оказывается в ситуации нравственного выбора, который невозможно разрешить. Бабель показывает войну как лабораторию, в которой испытываются пределы человечности. Его проза близка к экзистенциалистской традиции: человек заброшен в мир насилия и должен найти способ сохранить достоинство.

«Тихий Дон» М. Шолохова: эпос Гражданской войны.

Роман Михаила Шолохова «Тихий Дон» [20] продолжает толстовскую традицию эпоса, но в условиях совершенно иной исторической реальности. Если у Толстого война 1812 года в конечном счёте имеет смысл (защита отечества), то Гражданская война у Шолохова предстаёт как трагедия, в которой нет правых и виноватых в абсолютном смысле. Григорий Мелехов – фигура, разрываемая между белыми и красными, между личной правдой и исторической необходимостью. Его путь – путь человека, который пытается остаться верным себе в мире, где все ценности перевернуты.

Философия войны в «Тихом Доне» трагична. Шолохов показывает, как война разрушает не только тела, но и души, как она извращает естественные человеческие связи. Вместе с тем в романе сохраняется толстовская тема «роевого» начала – жизнь казачьего хутора, которая продолжается вопреки войне. Природа, любовь, семья оказываются теми силами, которые противостоят хаосу истории. В этом смысле Шолохов остаётся наследником Толстого, хотя и пишет о мире, гораздо более жестоком и безысходном.

Великая Отечественная война: от героики к метафизике.

Литература о Великой Отечественной войне прошла путь от официальной героики к глубокому философскому осмыслению. Ранние произведения (А. Фадеев «Молодая гвардия», А. Толстой «Русский характер») ещё во многом следовали канону. Однако уже в «Василии Тёркине» А. Твардовского появляется образ солдата, в котором соединяются народная мудрость, юмор и принятие судьбы. Тёркин – наследник каратаевского начала, но более активный, более «земной» [21].

Подлинный философский прорыв совершает Василий Гроссман в романе «Жизнь и судьба» [22]. Здесь война осмысляется в контексте тоталитаризма. Гроссман показывает симметрию нацизма и сталинизма, раскрывая войну как столкновение двух систем, одинаково враждебных свободе личности. Центральная философская идея романа – свобода как высшая ценность, которую нельзя пожертвовать даже ради победы. Сцены в лагерях, размышления Виктора Штрума, судьба Анны Семёновны – всё это работает на утверждение персоналистической этики в условиях тотальной войны.

1. Гроссман полемизирует с толстовской философией истории. Если Толстой видел в истории действие безличных сил, то Гроссман настаивает на ответственности каждого человека. Даже в аду Сталинграда или в газовой камере сохраняется возможность нравственного выбора. Эта позиция сближает Гроссмана с экзистенциализмом и с лучшими образцами русской религиозной философии (Бердяев) [5. c. 46-52].

Позднесоветская и постсоветская литература.

В 1960–1980-е годы военная проза (Ю. Бондарев, В. Быков, Б. Васильев, К. Воробьёв) углубляет этическую проблематику. Война становится пространством предельного нравственного выбора. «Сотников» В. Быкова, «А зори здесь тихие» Б. Васильева, «Убиты под Москвой» К. Воробьёва – произведения, в которых война проверяет человека на прочность человечности. Философский смысл этих текстов – в утверждении, что даже в условиях тотального насилия сохраняется возможность остаться человеком.

Постсоветская литература (В. Маканин, А. Проханов, З. Прилепин и др.) возвращается к теме войны в новых условиях – локальных конфликтов, гражданских войн на постсоветском пространстве. Здесь часто звучат мотивы бессмысленности, усталости, но также и поиска новой идентичности. Война вновь становится метафорой исторического разлома [6. c. 255].

Война как метафизическая категория в русской традиции

Подводя итоги проделанному анализу, можно выделить несколько устойчивых черт русского художественно-философского дискурса о войне.

Во-первых, война в русской традиции почти никогда не осмысляется чисто инструментально – как продолжение политики иными средствами (формула Клаузевица). Даже когда русские мыслители оправдывают войну (Соловьёв, Ильин), они делают это в этических и метафизических категориях: война как сопротивление злу, как защита духовных ценностей. Художественная литература усиливает это измерение: война всегда есть испытание души.

Во-вторых, русская традиция характеризуется напряжённым отношением к проблеме насилия. Толстовское непротивление и ильинское «сопротивление злу силою» образуют два полюса, между которыми движется русская мысль. Литература, как правило, не принимает ни одну из крайностей абсолютно: она показывает трагическую необходимость насилия и одновременно его разрушительность для человека.

В-третьих, война в русской литературе тесно связана с темой народа и «роевого» начала. От Каратаева до Тёркина, от казаков Шолохова до солдат Гроссмана – война раскрывает и испытывает коллективное сознание. При этом личность не растворяется полностью: именно в столкновении индивидуального и коллективного рождается драма.

В-четвёртых, русская традиция сохраняет эсхатологическое измерение. Война часто осмысляется как предвестие конца времён, как апокалипсис в миниатюре. Это особенно заметно у Бердяева, у Гроссмана (где Сталинград – конец одной эпохи), у поздних авторов. Война обнажает конечность человеческой истории и ставит вопрос о её смысле.

Наконец, специфической чертой русского дискурса является неразрывная связь этического и онтологического. Война не есть нечто внешнее человеческому бытию: она раскрывает его глубинные структуры. Поэтому художественное изображение войны в русской литературе всегда есть одновременно философское высказывание.

Нельзя не сказать несколько слов о сборнике «Курсантские рассказы» [23], в котором курсанты Академии Росгвардии, участники СВО – совсем молодые люди, которые уже успели стать настоящими воинами. Они вернулись из зоны специальной военной операции и взялись за перо, чтобы рассказать нам о том, что видели своими глазами. Эти рассказы – не просто воспоминания. Это живая, пульсирующая правда о мужестве и братстве, о том, как закаляется характер и крепнет дух русского офицера. На этих страницах – наша гордость и наша боль, наша сила и наша вера.

Сборник «Курсантские рассказы об СВО», представляет собой уникальный документ живого опыта. Рассказы («Дедовский орден», «Госпиталь», «Повар Петрович», «Высота 347» и другие) не претендуют на литературную изысканность в классическом смысле. Их ценность – в непосредственности свидетельства. Философский интерес сборника заключается именно в этой непосредственности: здесь война выступает не как абстрактная категория или идеологический конструкт, а как предельный опыт, в котором раскрываются фундаментальные структуры человеческого существования – бытие-к-смерти, солидарность, верность и смысл.

Война в рассказах курсантов предстаёт прежде всего как онтологическое событие, радикально меняющее отношение человека к собственному бытию. В традиции экзистенциальной философии смерть не является внешним событием, а конституирует способ существования. Рассказ «Высота 347» типичен в этом отношении: взятие конкретной высоты становится не только тактической задачей, но и пространством, где каждый момент проживается как возможный последний. Здесь происходит то, что можно назвать «сгущением времени»: будущее сжимается до ближайшего действия, прошлое – до памяти о погибших товарищах, а настоящее обретает абсолютную интенсивность.

«Госпиталь» раскрывает другую сторону той же онтологии – опыт раненого тела и вынужденного бездействия. Боль, беспомощность, зависимость от других обнажают хрупкость человеческого существования. Вместе с тем госпиталь оказывается местом, где жизнь утверждает себя через заботу. Философски это близко к мысли о том, что человек раскрывается не столько в героическом деянии, сколько в способности выдерживать страдание и принимать помощь. Смерть здесь присутствует постоянно – как возможность и как уже свершившийся факт для других, – но именно на её фоне ярче проявляется ценность живого присутствия.

Центральной философской категорией сборника является воинское братство. Оно выходит далеко за рамки служебной солидарности. В рассказах оно предстаёт как особый способ бытия-друг-с-другом, возникающий в условиях предельной опасности. Это не дружба в обыденном смысле, а более жёсткая, почти сакральная связь, основанная на взаимной ответственности за жизнь.

Рассказ «Повар Петрович» иллюстрирует эту тему через, казалось бы, бытовой образ. Повар на войне – фигура, обеспечивающая элементарное воспроизводство жизни. Однако в контексте фронта его труд приобретает экзистенциальный смысл: он поддерживает не просто физическое существование, а способность людей оставаться людьми. Братство здесь проявляется в мелочах – в общей трапезе, в шутке, в готовности прикрыть спину. Философски это можно интерпретировать как реализацию идеи «мы» в противовес атомизированному «я» современного общества. В экстремальных условиях восстанавливается первичная форма человеческой общности, где другой перестаёт быть чужим и становится продолжением собственного бытия.

Рассказ «Дедовский орден» вводит тему исторической и экзистенциальной преемственности. Орден деда – не просто семейная реликвия, а материализованный знак долга, который передаётся через поколения. Здесь звучит мотив, глубоко укоренённый в русской философской традиции (от славянофилов до Ильина и современных мыслителей): человек существует не как изолированный индивид, а как звено в цепи предков и потомков. Участие в СВО осмысляется курсантами как продолжение дела отцов и дедов, как ответ на их жертву.

Этическая структура этих рассказов близка к понятию «долга» в кантианском смысле, но очищенному от абстрактного формализма. Долг здесь не выводится из чистого разума, а вырастает из конкретного опыта – из памяти о павших, из чувства ответственности перед живыми товарищами, из ощущения принадлежности к целому, превышающему отдельную жизнь. Это этика, рождённая не теорией, а практикой предельных ситуаций.

Сквозной философский вопрос сборника – вопрос о смысле. Курсанты не дают готовых метафизических ответов. Их тексты скорее демонстрируют, как смысл конституируется в самом акте сопротивления хаосу войны. Жизнь обретает ценность не потому, что она бесконечна или гарантирована, а именно потому, что она конечна и постоянно поставлена под угрозу. Дружба и братство становятся теми структурами, которые позволяют выдержать близость смерти, не впадая в отчаяние или цинизм.

В этом отношении рассказы курсантов Академии Росгвардии вписываются в широкий корпус военной прозы XX–XXI веков, продолжая линию от «Записок из мёртвого дома» и фронтовых дневников Великой Отечественной до современных свидетельств. Их специфика – в сочетании молодости авторов (ещё курсантов) и уже полученного боевого опыта. Это взгляд людей, которые одновременно находятся внутри войны и уже начинают её осмыслять с некоторой дистанции учёбы и рефлексии.

Философская значимость сборника «Курсантские рассказы» состоит в том, что он фиксирует первичный, ещё не вполне отрефлексированный опыт предельных ситуаций. Воинское братство, дружба, жизнь и смерть предстают здесь не как литературные топосы, а как реальные структуры существования. Эти тексты показывают, как в условиях войны человек заново открывает для себя фундаментальные измерения бытия: конечность, ответственность, солидарность и преемственность.

Сборник может служить ценным материалом не только для литературоведческого или исторического анализа, но и для философской антропологии, этики и экзистенциальной феноменологии. Он напоминает, что подлинное знание о человеке нередко рождается не в тишине кабинета, а в тех пространствах, где жизнь и смерть сходятся предельно близко.

Подводя итог, следует отметить, что концепт войны в русской литературе тесно связан с проблемой исторической памяти. Война не только происходит, но и вспоминается, переосмысляется, становится частью национальной идентичности. От «Слова о полку Игореве» до современных мемуаров и романов память о войне формирует коллективное сознание. Толстой в «Войне и мире» создаёт альтернативную историю, в которой народ, а не императоры, является подлинным субъектом. Гроссман в «Жизни и судьбе» противопоставляет официальной памяти о войне память о человеке, о жертвах обоих тоталитаризмов. Таким образом, художественное воплощение войны всегда есть и акт памяти, и акт сопротивления забвению.

Ещё одним важным аспектом является гендерное измерение войны в русской литературе. Хотя традиционно война изображалась как мужское пространство, уже у Толстого женщины (Наташа, княжна Марья, Элен) играют ключевую роль в нравственном осмыслении событий. В XX веке появляются произведения, где женщины становятся центральными фигурами военной драмы (Б. Васильев «А зори здесь тихие», В. Быков «Альпийская баллада», С. Алексиевич «У войны не женское лицо»). Эти тексты показывают, что война разрушает не только мужской мир силы, но и женский мир жизни, любви, продолжения рода. Философский смысл этих произведений – в утверждении, что война есть насилие над самой жизнью в её глубинных основаниях.

Сравнивая русскую традицию с западноевропейской, можно отметить, что если у Клаузевица война есть рациональный инструмент политики, а у современных теоретиков справедливой войны (М. Уолцер) – предмет этической калькуляции, то в русской традиции война, прежде всего, есть трагедия бытия. Даже когда она оправдывается, оправдание носит не утилитарный, а онтологический характер. Это сближает русскую мысль с экзистенциализмом и с религиозной философией, а не с политической теорией в узком смысле. Художественная литература усиливает эту тенденцию: она показывает войну изнутри человеческого опыта, а не извне как систему.

Движение от философского осмысления к художественному воплощению не является однонаправленным. Художественные тексты часто опережают философию, давая образы и интуиции, которые затем концептуализируются. «Севастопольские рассказы» предшествуют поздней этике Толстого; «Конармия» Бабеля предшествует экзистенциалистским рефлексиям; «Жизнь и судьба» Гроссмана предлагает философию свободы, которая перекликается с Бердяевым, но рождается из художественного опыта. Таким образом, русская литература выступает не только как «приложение» к философии, но как самостоятельный способ философствования – в образах, сюжетах, характерах.

Важно понимать трансформацию концепта войны в условиях XXI века – эпохи гибридных войн, информационных конфликтов, дронов и кибератак. Классическая русская традиция, ориентированная на опыт «горячей» войны и личного риска, сталкивается с новыми формами насилия, где смерть дистанцирована, а ответственность размыта. Как русская литература и философия ответят на эти вызовы – вопрос открытый. Однако наследие Толстого, Бердяева, Гроссмана остаётся тем фундаментом, на котором может быть построено новое осмысление.

Рассмотрим более подробно проблему соотношения свободы и необходимости в контексте войны, как она ставится в русской традиции. У Толстого в «Войне и мире» свобода индивида ограничена исторической необходимостью, но нравственный выбор остаётся. Андрей Болконский свободен в своём отношении к смерти, Пьер – в своём поиске смысла. У Бердяева свобода есть метафизическое свойство личности, которое война может как подавлять (через объективацию), так и пробуждать (через предельный опыт). У Гроссмана свобода – это способность сказать «нет» тоталитарной логике даже в условиях лагеря. Таким образом, война в русской традиции есть не только пространство необходимости, но и пространство, где свобода проявляется наиболее ярко – или гибнет наиболее трагично.

Ещё один аспект – отношение к врагу. В западной традиции (особенно в реалистической политике) враг есть функциональная категория. В русской литературе враг часто сохраняет человеческий облик. У Толстого французские солдаты на Бородино – такие же люди, страдающие и умирающие. У Шолохова белые и красные – братья по крови, разделённые идеологией. У Гроссмана немецкие солдаты в Сталинграде показаны с сочувствием. Даже в произведениях о Великой Отечественной войне лучшие авторы избегают демонизации. Это связано с христианскими корнями традиции: враг – тоже образ Божий, и убийство его, даже необходимое, остаётся грехом или, по крайней мере, трагедией. Ильин, оправдывая сопротивление злу, всё же настаивает на духовной чистоте воина, который не должен ненавидеть [13].

Важную роль играет категория «правды» в русском дискурсе о войне. Толстой противопоставляет «правду» войны официальной лжи и романтическим мифам. Бабель ищет правду в столкновении несовместимых правд. Гроссман пишет о «правде» как о том, что противостоит лжи тоталитаризма. «Правда» здесь – не просто соответствие фактам, но этическая и онтологическая категория: правда как верность человеческому в человеке. Война обнажает ложь (пропаганды, идеологии, самообмана) и тем самым открывает путь к правде. В этом смысле русская литература о войне есть литература поиска правды в условиях крайнего испытания.

Нельзя обойти вниманием и религиозное измерение. Даже в секулярных текстах XX века сохраняются следы религиозного осмысления войны. У Шолохова – мотивы рока, судьбы, «божьей воли». У Твардовского – почти литургическое звучание некоторых глав «Тёркина». У Гроссмана – явная полемика с атеизмом тоталитаризма и утверждение ценности каждой человеческой жизни как абсолютной. Бердяев прямо связывает войну с проблемой теодицеи: как возможно зло в мире, созданном Богом? Война есть наиболее острое выражение этой проблемы. Русская традиция не даёт простых ответов (типа «война – наказание за грехи»), но постоянно возвращается к вопросу о смысле страдания.

Наконец, следует сказать о языке. Русская литература выработала особый язык для говорения о войне – язык, сочетающий документальность и поэзию, анализ, эпическую широту и психологическую глубину. От толстовского «диалектического» стиля (где мысль развивается через противоречия) до бабелевской «короткой» прозы, от шолоховского эпоса до гроссмановской интеллектуальной прозы – каждый большой писатель создавал свой способ говорить о войне. Этот язык сам по себе есть философское достижение: он позволяет схватить опыт, который ускользает от чистой абстракции.

В свете сказанного можно утверждать, что концепт «война» в русской литературе представляет собой уникальный синтез. Он включает в себя:

1) этическое измерение (вопрос о допустимости насилия);

2) онтологическое (война как раскрытие структур бытия);

3) историческое (война как двигатель или разрушитель истории);

4) антропологическое (война как испытание человека);

5) эсхатологическое (война как знак конца).

Ни одно из этих измерений не доминирует абсолютно; их напряжение и создаёт богатство традиции. Художественное воплощение не «снижает» философский уровень, а, напротив, делает его более конкретным, более человеческим, более убедительным.

Особого внимания заслуживает проблема «цены победы» в русской литературе о Великой Отечественной войне. Официальная советская идеология подчеркивала героизм и неизбежность победы, минимизируя обсуждение потерь и ошибок. Однако уже в «Василии Тёркине» Твардовского, а затем в прозе «лейтенантской» школы (Бондарев, Бакланов, Воробьёв, Кондратьев) появляется тема непомерной цены. «Убиты под Москвой» К. Воробьёва – одно из самых сильных произведений об этом: молодые курсанты, брошенные в мясорубку без подготовки, гибнут бессмысленно. Война здесь – не только борьба с внешним врагом, но и столкновение с бездушием собственной военной машины. Философский смысл – в вопросе: можно ли оправдать любые средства целью победы? Русская традиция, идущая от Толстого, отвечает: нет, если средства уничтожают человечность.

Тема плена также занимает важное место. В официальной советской литературе плен часто трактовался как позор или предательство. Реалистическая проза (Воробьёв «Это мы, Господи!», Быков, Гроссман) показывает плен как предельное испытание, где человек либо сохраняет достоинство, либо ломается. У Гроссмана в «Жизни и судьбе» советские и немецкие лагеря оказываются зеркальными. Это подрывает идеологию «справедливой войны» в её упрощённом варианте: даже справедливая война порождает несправедливость, и человек должен противостоять ей. Здесь русская литература сближается с «литературой Холокоста» и лагерной прозой (Шаламов, Солженицын), расширяя концепт войны до концепта тотального насилия.

Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» и «В круге первом» продолжает эту линию, показывая, что война и лагерь – две стороны одной системы. Хотя Солженицын не является «военным» писателем в узком смысле, его опыт и мысль глубоко связаны с осмыслением насилия. Для него война (и внешняя, и «внутренняя») есть проявление зла, которое коренится в отказе от Бога и от нравственного закона. В этом он близок к позднему Толстому, хотя и критикует толстовский пацифизм. Солженицынская позиция – ещё один важный полюс в русском дискурсе: война как следствие духовного кризиса.

В эмигрантской литературе тема войны получает особое звучание. Гайто Газданов в «Вечере у Клэр» и других произведениях осмысляет Гражданскую войну как крушение мира. Владимир Набоков в «Других берегах» и романах касается войны периферийно, но его эстетика «изгнания» связана с опытом исторической катастрофы. Иван Шмелёв в «Солнце мёртвых» даёт один из самых страшных образов Гражданской войны в Крыму. Эмиграция сохранила и развила ту линию русской мысли, которая видела в войне не только политическое, но и метафизическое событие – конец одной России и начало другой, ещё не ясной.

Подводя итог, следует сказать, что концепт «война» в русской литературе есть живая, развивающаяся структура. Он не застыл в классических текстах, а продолжает порождать новые смыслы. Каждое новое поколение, сталкиваясь с опытом насилия – военного или иного – обращается к Толстому, Шолохову, Гроссману, Быкову как к собеседникам. Философия и литература здесь работают вместе, создавая пространство для размышления о том, что значит быть человеком в мире, где война остаётся возможностью – и, к сожалению, реальностью.

Выводы и рекомендации.

Концепт «война» в русской литературе прошёл долгий путь от средневековых представлений о «брани» как испытании и защите веры – через романтическую и реалистическую парадигмы XIX века – к сложным философско-художественным синтезам XX столетия. На всех этапах этого пути сохранялась тесная связь между философской рефлексией и художественным творчеством. Литература не просто «иллюстрировала» философские идеи, но порождала собственные философские интуиции, которые затем осмыслялись мыслителями.

Вершинным достижением этого синтеза остаётся «Война и мир» Л.Н. Толстого – произведение, в котором художественная форма стала способом философского познания истории и человеческой природы. XX век обогатил традицию опытом тотальных войн и тоталитарных режимов, породив такие шедевры, как «Тихий Дон» и «Жизнь и судьба». В них война предстаёт уже не только как историческое событие, но как метафизическая категория, раскрывающая предельные вопросы бытия.

Современная ситуация вновь делает актуальным обращение к этому наследию. Русская традиция осмысления войны предостерегает как от наивного пацифизма, так и от безоглядного милитаризма. Она напоминает, что война всегда есть трагедия, даже когда она необходима, и что высшей мерой в отношении к ней остаётся человечность. В этом смысле философско-художественный дискурс о войне в русской литературе сохраняет непреходящую ценность.

Мы сознаём, что предложенный анализ не исчерпывает темы. Остались за рамками многие важные авторы. Не получили должного внимания поэтические тексты. Не рассмотрена в полной мере советская официальная идеология войны и её критика. Однако основные линии развития концепта, как нам представляется, прослежены.

Авторы выражают надежду, что настоящая статья внесёт вклад в понимание этой сложной и важной темы и послужит основанием для дальнейших исследований на стыке философии и литературоведения.

В качестве заключительного замечания отметим методологическую значимость избранного подхода. Анализ концепта «война» на пересечении философии и литературы позволяет избежать двух крайностей: с одной стороны, редукции литературы к «иллюстрации» философских идей, с другой – изоляции литературного текста от его интеллектуального контекста.

Русская традиция особенно благоприятна для такого подхода, поскольку в ней философствование часто осуществлялось в художественной форме (Толстой, Достоевский, а позже – Солженицын, Гроссман), а философы обращались к литературе как к источнику интуиций (Бердяев о Достоевском, Шестов о Толстом и Достоевском). Концепт войны оказывается той точкой, в которой эта взаимосвязь проявляется наиболее интенсивно.

Будущие исследования могли бы включить компаративный анализ с другими национальными традициями – немецкой (от Клаузевица и Йюнгера до Грасса), французской (Барбюс, Селин, Камю), американской (Хемингуэй, Мейлер, Воннегут). Такой анализ позволил бы яснее увидеть специфику русского пути: его этическую нагруженность, метафизическую глубину, антиномичность.

Также перспективным представляется исследование визуальных репрезентаций войны (живопись, кино) в их связи с литературно-философским дискурсом. Наконец, актуальные политические и этические дискуссии о «справедливой войне», «гуманитарной интервенции», «праве на восстание» могут быть обогащены обращением к русскому наследию – с его предостережениями и прозрениями.

Таким образом, работа над концептом «война» в русской литературе есть не только историко-философское и литературоведческое предприятие, но и вклад в современную этическую и политическую рефлексию. В мире, где война не ушла в прошлое, голоса Толстого, Бердяева, Гроссмана, Быкова остаются необходимыми собеседниками.

1. Макеев В.М. «Война» как концепт русской литературы. // Ученые записки Орловского государственного университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2014. № 2 (58). С. 196-200.
2. Манчев В.С. Концепт «война» в русской литературе (от классиков до современников). / В сборнике: СЛАВЯНСКИЕ ЧТЕНИЯ. Сборник материалов международной научной конференции Института славянской культуры. Москва, 2021. С. 149-161.
3. Крамер В.В. Гипертекстуальный концепт «война» как прецедентный текст на занятиях русского языка и литературы. / В сборнике: война и мир как концепты языка, истории, культуры. Сборник статей по материалам научно-практической конференции. Москва, 2022. С. 107-114.
4. Елизарова Г.С. Романтический образ войны в литературе XIX века. // Lingua Mobilis. 2010. № 2 (21). С. 8-15.
5. Никулина Н.А. «Человек на войне» как когнитивный феномен в контексте литературных репрезентаций. // Современный ученый. 2023. № 1. C. 46-52.
6. Волков В.В., Волкова Н.В. Русский характер в зеркале личных местоимений (на материале литературы о великой отечественной войне). / В сборнике: Текст: филологический, социокультурный, региональный и методический аспекты. Сборник материалов VII Mеждународной научной конференции к 80-летию профессора Г.Н. Тараносовой. В 2-х частях. Тольятти, 2023. С. 260-266.
Список источников
7. Слово о полку Игореве / под ред. и с примеч. Д. С. Лихачева. – Москва. Художественная литература, 1987. – 319 с.
8. Фонвизин Д. И. Рассуждение о непременных государственных законах / Д. И. Фонвизин // Сочинения, письма и избр. пер. Д. И. Фонвизина / сост. П. А. Ефремов. – Москва : Изд. К. Солдатенкова, 1866. – С. 529–541.
9. Соловьёв, В. С. Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории // Сочинения: в 2 т. / В. С. Соловьёв. – Москва : Мысль, 1988. – Т. 2. – С. 635–761.
10. Бердяев, Н. А. Судьба России / Н. А. Бердяев. – Москва : АСТ, 2004. – 333 с.
11. Бердяев Н. А. Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии. Составитель и отв. ред. О. А. Платонов. – Москва: Институт русской цивилизации, 2012. – 624 с.
12. Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической метафизики. – Париж: YMCA-Press, 1939. – 224 с.
13. Ильин И. А. О сопротивлении злу силою. – Берлин: Издательство «Русский колокол», 1925. – 226 с.
14. Толстой Л.Н. Царство Божие внутри вас // Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений: в 90 т. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1957. – Т. 28. – 581 с.
15. Пушкин А. С. Медный всадник: Петербургская повесть // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. – Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1977. – Т. 4. – С. 139–158.
16. Лермонтов, М. Ю. Герой нашего времени / М. Ю. Лермонтов // Собрание сочинений : в 4 т. – Москва : Художественная литература, 1983. – Т. 4. – 368 с.
17. Толстой, Л. Н. Севастопольские рассказы / Л. Н. Толстой. – Москва : Дрофа-Плюс, 2008. – 192 с.
18. Толстой, Л. Н. Война и мир / Л. Н. Толстой // Полное собрание сочинений : в 90 т. – Москва : Художественная литература, 1928–1958. – Т. 9–12.
19. Бабель, И. Э. Конармия : [сборник] / Исаак Бабель. – Москва : АСТ, 2010. – 315 с.
20. Шолохов М.А. Тихий Дон. М.: Худож. лит., 1980. 247 с.
21. Твардовский, А. Т. Василий Тёркин : книга про бойца / А. Т. Твардовский. – Москва : Художественная литература, 1976. – 432 с.
22. Гроссман, В. С. Жизнь и судьба : роман / В. С. Гроссман. – Москва : Книжная палата, 1989. – 671 с.
23. Курсантские рассказы. – СПб. : Военная ордена Жукова академия войск национальной гвардии РФ, 2025. – 153 с.