Русская литература | Филологический аспект №04 (120) Апрель 2025
УДК 821.161.1
Дата публикации 18.04.2025
Иван Петрович Белкин и традиции древнерусской агиографии
Ромодановская Варвара Андреевна
кандидат филологических наук,старший научный сотрудник, Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН, РФ, Санкт-Петербург, romodan@list.ru
Аннотация: Статья посвящена анализу возможных источников предисловия к «Повестям Белкина» А. С. Пушкина, в котором описана жизнь их вымышленного автора — Ивана Петровича Белкина. Рассматриваются параллели предисловия с памятниками византийской и древнерусской агиографии и иконописными подлинниками, выявляется наиболее вероятный образец агиографического жанра, послуживший образцом для А. С. Пушкина. Таким источником пародийного пушкинского текста могли быть Четьи-Минеи Димитрия митрополита Ростовского.
Ключевые слова: Агиография, предисловие, литературный жанр, древнерусская литература, классическая проза, пародия.
PhD in Philology, Senior Researcher, Institute of Russian Literature (Pushkin House) of the Russian Academy of Sciences, Russian Federation, St. Petersburg
Abstract: The article is devoted to the analysis of possible sources of the preface to A. S. Pushkin’s «Belkin’s Stories», which describes the life of their fictional author — Ivan Petrovich Belkin. The parallels of the preface with the monuments of Byzantine and Old Russian hagiography and iconographic originals are considered, and the most likely example of the hagiographic genre, which served as a model for A. S. Pushkin, is revealed. Such a source of Pushkin’s parody text could be the Chet’ Minaea of Metropolitan Demetrius of Rostov.
Keywords: Hagiography, preface, literary genre, ancient Russian literature, classical prose, parody.
Ромодановская В.А. Иван Петрович Белкин и традиции древнерусской агиографии // Филологический аспект: международный научно-практический журнал. 2025. № 04 (120). Режим доступа: https://scipress.ru/philology/articles/ivan-petrovich-belkin-i-traditsii-drevnerusskoj-agiografii.html (Дата обращения: 18.04.2025)
Роль «автора» «Повестей Белкина» и его биографии в составе цикла повестей А. С. Пушкина, начиная с работ Ап. Григорьева, является объектом пристального изучения критиков и литературоведов. В самых общих чертах позиции литературоведов можно разделить на «историческую», отправной точкой которой является история написания «Повестей» и сопутствующие исторические события, и «философско-герменевтическую», сторонники которой старались вскрыть внутреннюю структуру «белкинских» повестей и через нее определить роль вымышленного автора.
Не затрагивая достоинств и недочетов сторонников этих течений, равно как и не привлекая все множество литературоведческих исследований по данной теме и обращая внимание лишь на работы, важные для предлагаемой темы, я попытаюсь отчасти рассмотреть «формальную» сторону «Повестей Белкина» — ту форму, которая в окончательном виде была предложена Пушкиным вниманию читателя и явилась выражением его авторского замысла.
В октябре 1831 года в свет вышло первое издание «Повестей», которое в авторской редакции называлось «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А. П.». Во втором издании, опубликованном также при жизни Пушкина, в 1834 г., «Повести» вошли в состав сборника «Повести, изданные Александром Пушкиным», куда были также включены «Две главы из исторического романа» и «Пиковая дама». По всей вероятности, именно первое издание в большей степени отражает первоначальный замысел автора.
Инициалы А. П. в первом издании — «случайное» совпадение с инициалами Пушкина — принадлежат издателю. «Автор» самих «Повестей» — «покойный Иван Петрович Белкин», которому сочинения приписаны; однако формально в самих «Повестях» нет никаких указаний на вымышленность этого человека, более того, примечание относительно источника сюжетов «Повестей» подчеркивает их «достоверность» — и соответственно, самый факт существования их «автора». Биография же его, предваряющая «собрание сочинений», анонимна, в ней нет ни малейшего намека на имя «одного почтенного мужа» [13, с. 79], к которому обратился издатель по совету «Марьи Алексеевны Трафилиной, ближайшей родственницы и наследницы Ивана Петровича Белкина» [13, с. 79]. Таким образом, Пушкиным нарисована картина: некий издатель А. П., подготовивший к изданию сочинения некоего уже покойного Ивана Петровича Белкина, написанные на слышанные последним от других людей сюжеты, столкнулся с тем, что в его распоряжении нет биографии автора, которую он намерен был поместить в качестве предисловия. В результате расспросов знавших Ивана Петровича людей и его родственников, был найден некий Anonyme, который благосклонно согласился предоставить факты жизни «автора» публикуемых сочинений, изложение которых и стало опубликованной А. П. биографией «автора» «Повестей».
Принцип биографического повествования был разработан в русской и европейской средневековой литературе на материале биографий святых — так называемые агиобиографии, или жития. Развитие житийного жанра тесным образом связано с развитием и распространением христианства — и первые византийские биографии (описания жизни и подвигов) христианских святых относятся к IV–V вв. [1, с. 2–3, 13 и др.]. Русская средневековая литература на самом раннем этапе своего существования восприняла византийскую схему агиобиографий — сначала через переводы, а в самом скором времени эта схема стала основой русских оригинальных житий [2, с. 67–68 и след.; 3]. «Повторяемость схемы выросла на почве сходства жизненных ситуаций, но затем эти схемы стали использоваться как обязательные, когда реальные факты биографии главного героя были неизвестны, забыты или нуждались в “исправлении”, чтобы обосновать почитание» [2, с. 68]. На основе агиографической схемы создавались и первые светские биографии — летописные посмертные рассказы о князьях, некрологи [4, с. 82–85]. «Назначение [летописной] повести заключалось в том, чтобы дать новый агиографически просветленный образ идеального князя… Повесть, изображая человека, по возможности стремилась устранить все черты его индивидуального характера: только освобожденный от всего “временного”, всего “частного” и “случайного”, человек мог стать героем агиографического повествования» [4, с. 82–85]. Биографии князей и «новых чудотворцев» писались по тем же канонам, что и древнейшие жития. Оформленные по подобающей схеме, они включались как в сборники житий (древнейшим из которых на Руси может быть назван Пролог), так и в летописные своды. «Формулы и штампы агиографического стиля сплошь и рядом “украшают” собою летописный рассказ» [4, с. 90]. Дополняя эти выводы И. П. Еремина, В. В. Виноградов указывал также, что стиль древнерусской агиографии «целиком базируется на системе церковнославянского языка и вместе с тем связан со строго определенными формулами изображения действий и переживаний человека, с церковно-книжными приемами изображения внутренней сущности представителя той или иной религиозно-моральной категории лиц, его внешнего облика и всего уклада его поведения» [5, с. 117]. Изменяется это нормативно-канонизированное положение лишь в начале XIX в. — в связи с началом работы по переводу на русский язык как библейских текстов, так и четьих агиографических сочинений [6]; с известной долей осторожности отмечу, что с переводами на русский язык связано и определенное разрушение жанра житийных текстов, который (жанр) словно выходит за собственные границы и стремится к обретению новой формы. В это же время литераторы обращаются к древнерусской системе жанров, вводят их в свои сочинения. Как примеры можно привести «Выбранные места из переписки с друзьями» Н. В. Гоголя и паломническую «Северную Вифаиду» А. Н. Муравьева [7; 8].
В какой же связи с византийско-древнерусской традицией может находиться анонимное предисловие к пушкинским «Повестям Белкина»?
Попробуем соотнести текст биографии Ивана Петровича Белкина («письма одного почтенного мужа») с описанной Х. М. Лопаревым традиционной схемой житийного повествования. Элементы схемы, не нашедшие отражения у Пушкина, приведены в угловых скобках; большие фрагменты, относящиеся к одному элементу, сокращены, пропуски обозначены отточиями.
| Предисловия. Предисловия к житиям простым и деловым очень несложны и необыкновенно просто вводят читателя к самому предмету повествования [1, с. 18]. | Милостивый государь мой ** **! Почтеннейшее письмо ваше от 15-го сего месяца получить имел я честь 23 сего же месяца, в коем вы изъявляете мне свое желание иметь подробное известие о времени рождения и смерти, о службе, о домашних обстоятельствах, также и о занятиях и нраве покойного Ивана Петровича Белкина, бывшего моего искреннего друга и соседа по поместьям. С великим моим удовольствием исполняю сие ваше желание и препровождаю к вам, милостивый государь мой, все, что из его разговоров, а также из собственных моих наблюдений запомнить могу [13, с. 79–80]. |
| Родители. …Известны ли были имена родителей святого, или нет, авторы все же помнили литературное предписание и так или иначе касались его. Родина. Родина святого должна была быть упомянута [1, с. 21]. | Иван Петрович Белкин родился от честных и благородных родителей в 1798 году в селе Горюхине. Покойный отец его, секунд-майор Петр Иванович Белкин, был женат на девице Пелагее Гавриловне из дому Трафилиных [13, с. 80]. |
| <Имя святого> |
|
| <Посвящение> |
|
| Имущественное положение | Он был человек не богатый, но умеренный, и по части хозяйства весьма смышленый [13, с. 80]. |
| Обучение. …Житийный шаблон требовал говорить, что святой в юношеском возрасте не любил ни детских игр, ни зрелищ, ни конских ристалищ, ни светских песен, ни плясок, а усердно изучал псалтирь и вообще св. Писание, и наука давалась ему очень легко [1, с. 24–25]. | Сын их получил первоначальное образование от деревенского дьячка. Сему-то почтенному мужу был он, кажется, обязан охотою к чтению и занятиям по части русской словесности [13, с. 80]. |
| Аскеза. Подвижничество святых было разнообразное. Одни удалялись в глухия места и жили в полном уединении, избегая всякой известности [1, с. 27]. | В 1815 году вступил он в службу в пехотный егерский полк (числом не упомню), в коем и находился до самого 1823 года. Смерть его родителей, почти в одно время приключившаяся, понудила его подать в отставку и приехать в село Горюхино, свою отчину [13, с. 80]. |
| Историческая часть. Историческая часть в житиях не дается как нечто обособленное и целое, а является в виде отдельных, не редко вскользь брошенных исторических замечаний, разсеянных по всему житию. …Сумма исторических сведений, извлекаемая из отдельнаго жития, очень не велика и стоит в прямой зависимости как от личности святого, от обстановки его жизни, так и от большей или меньшей современности его агиографа [1, с. 28]. | Вступая в управление имения, Иван Петрович, по причине своей неопытности и мягкосердия, в скором времени запустил хозяйство и ослабил строгий порядок, заведенный покойным его родителем… Иван Петрович вел жизнь самую умеренную, избегал всякого рода излишеств; никогда не случалось мне видеть его навеселе… к женскому же полу имел он великую склонность, но стыдливость была в нем истинно девическая. Кроме повестей, о которых в письме вашем упоминать изволите, Иван Петрович оставил множество рукописей, которые частию у меня находятся, частию употреблены его ключницею на разные домашние потребы… Вышеупомянутые повести были, кажется, первым его опытом. Они, как сказывал Иван Петрович, большею частию справедливы и слышаны им от разных особ. Однако ж имена в них почти все вымышлены им самим, а названия сел и деревень заимствованы из нашего околодка, отчего и моя деревня где-то упомянута. Сие произошло не от злого какого-либо намерения, но единственно от недостатка воображения [13, с. 80–83]. |
| Кончина. …После напутствия братии он [святой] умирал обыкновенно с евангельскими словами на устах… Очень часто здесь приводится точная дата, число и месяц кончины святого… Часто здесь же приводится и год [1, с. 31–32]. | Иван Петрович осенью 1828 года занемог простудною лихорадкою, обратившеюся в горячку, и умер, несмотря на неусыпные старания уездного нашего лекаря, человека весьма искусного, особенно в лечении закоренелых болезней, как-то мозолей на руках и тому подобного. Он скончался на моих руках на 30-м году от рождения и похоронен в церкви села Горюхина близ покойных его родителей [13, с. 83]. |
Описание внешности Ивана Петровича Белкина — последний фрагмент его биографии — структурно является своеобразной параллелью к так же весьма распространенным в средневековой литературе иконописным подлинникам — описаниям внешности святых, служившим каноном для их иконографии.
Вот этот фрагмент: «Иван Петрович был росту среднего, глаза имел серые, волоса русые, нос прямой; лицом был бел и худощав». Мне не удалось найти иконографическое описание внешности святого, которое в точности бы могло явиться прототипом внешности Ивана Петровича Белкина, да возможно, Пушкин и не пользовался конкретным источником. Для типологического же сопоставления приведу несколько описаний. Антоний Сийский: «Сед, плешив, лицем скуд, брада разсохата, пять космочков, аки Антония Печерскаго поуже, риза преподобническа» [9, с. 57]. Игорь Ольгович Черниговский: «Ростом был средний и сух, смугл лицем, власы над обычаи как поп носил долги, брада же узка и мала» [9, с. 118]. Моисей Угрин Печерский: «Подобием бел, лицем чист, власы рус, брада невелика, аки Златоустаго, руса, на главе клобук черный, в руке четки, ризы преподобническия» [9, с. 174]. В иконописных подлинниках, как правило, подчеркиваются отличительные признаки святого. В описании внешности Ивана Петровича Белкина таких «признаков» нет — и можно предположить, что таким образом обозначено отсутствие святости. Именно потому, как представляется, «ответив точно по “паспортной схеме” на все вопросы издателя, биограф создал облик Белкина, в котором “особых примет нет”» [10, с. 204]. Замечу, что и о самом биографе в предисловии не приводится никаких сведений, кроме того, что он был «почтенным другом автора нашего» — и это так же вполне соответствует обычному, за редким исключением, отсутствию данных об авторе средневекового жития. «Мы далеко не всегда знаем агиографа по имени, тем более не знаем места, которое он занимал в современной ему среде; но чаще всего это был инок, писавший житие святого по поручению старших. Из наблюдения над житиями выносим убеждение, что агиограф, назвавший себя, — личность более или менее известная, житие, написанное им, отличается литературными достоинствами; напротив, анонимное житие часто страдает несовершенством литературной формы и очевидным и обыкновенно неудачным, детски-наивным сочинительством подробностей для вящшаго прославления святого» [1, с. 36–37].
Итак, перед нами — издание сочинений некоего Ивана Петровича Белкина, предваряемое его биографией, написанной в традициях средневекового житийного канона. Со средневековыми житиями соотносимо не содержание, а сюжетная схема, форма биографии Белкина — и встает вопрос: а не дает ли это совпадение формы нам право говорить о пародийном замысле автора, в данном случае уже не Anonyme, а действительного автора — А. С. Пушкина?
Действительно, форма — основа пародийного повествования, «автор пародии, сохраняя форму оригинала, вкладывает в нее новое, контрастирующее с ней содержание» [14, с. 604]. Более того, как отмечал А. А. Морозов, в классической пародии «сама форма рассматривается как своего рода содержание» [11, с. 57]. А. А. Морозов выделил три основных типа пародии: юмористическая, сатирическая (в этих двух типах отмечена направленность против текста оригинала) и «пародическое использование», при котором в пародийном литературном произведении нет направленности против использованного оригинала; она либо оригиналу соответствует, либо вовсе не заключена в пародии (к последним относятся «“пародии” на классиков и писателей далекого прошлого» [11, с. 68]). «Биография Ивана Петровича Белкина», на мой взгляд, всецело принадлежит последней группе. Действительно, при следовании форме, в ней не содержится иных элементов смешного, характерного для юмористической и сатирической пародии. В отношении именно пушкинской пародии А. А. Морозов, рассматривая как пример «Графа Нулина» в отношении к «Лукреции» Шекспира, подчеркивает, что «пародийное использование драматического конфликта у Шекспира не вылилось в пародию на самого Шекспира. Точно так же пушкинская “Сцена из Фауста” не пародия на “Фауста” Гете, а не совсем всерьез взятый аспект традиционной темы» [11, с. 52]. Очевидно, понятие «не совсем всерьез» — одно из наиболее точных определений пушкинской прозы.
В предисловии к «Повестям Белкина» есть и еще одно указание на пародийность повествования (если не всего цикла повестей, то несомненно — рассматриваемого предисловия). Письмо ненарадовского помещика датировано «1830 году Ноября 16» [13, с. 84], эта дата недвусмысленна. В первых же строках письма читаем: «Почтеннейшее письмо ваше от 15-го сего месяца получить имел я честь 23 сего же месяца» [13, с. 79–80]. Логично было бы предположить, что ответ на письмо издателя «в действительности» был написан месяцем позже, однако вряд ли у нас есть основания упрекнуть Пушкина в неточности в датах.
Мне кажется, как подобное указание можно рассматривать и противопоставление названий сел Ненарадово — Горюхино [10, с. 205]. Жителю села Ненарадова (от устойчивого «не нарадуюсь, не могу нарадоваться») свойственно жизнелюбие и раблезианство, в то время как обитатель Горюхина (села, принадлежащего горюхе, «кто горюет, бедует или кручинится») предается скорби и аскезе. Для средневековой литературы естественным является противопоставление радостей плотской жизни трудностям жизни духовной, преодолевая которые человек получает возможность приобщиться после смерти к лику святых [2, с. 68–70].
Дополнительным штрихом, подчеркивающим «ненастоящесть», «перевернутость» «Повестей Белкина» выглядит эпиграф из «Недоросля» Д. И. Фонвизина: «Г-жа Простакова. То, мой батюшка, он еще сызмала к историям охотник. Скотинин. Митрофан по мне» [13, с. 77]. Опуская сатирическую оценочность самих фонвизинских персонажей, подчеркну, что знаковым является выбор в качестве источника эпиграфа именно комедии, то есть жанра, который сам по себе уже предполагает игру, легкость и перевернутость персонажей.
Но пародией на что может быть этот текст, это произведение, цикл повестей в целом?
Для ответа на этот вопрос обратимся к неоконченной «Истории села Горюхина», которую Пушкин писал в ту же болдинскую осень 1830 г., что и «Повести Белкина». Буквальное совпадение имени, отчества, фамилии персонажа, как и места его рождения и жизни и фактов биографии, на мой взгляд, говорит не о заимствовании «из последней [“Истории села Горюхина”. — В. Р.] и самого образа и даже фамилии Белкина» [12, с. 9], а о «продолжении жизни» героя, который, будучи создан как «автор» «Истории села Горюхина», в силу своей «охоты к чтению и вообще к занятиям литературным» [13, с. 173], стал вполне естественным «автором» цикла повестей. Итак, главный герой, он же «автор» «Истории села Горюхина», «приступил… к давно желанному труду [составлению истории села Горюхина] и с помощию божиею совершил оный сего ноября 3 дня 1827-го года» [13, с. 184].
Осенью 1827 г. из печати вышла книга, в которой авторские сочинения предваряются анонимным житием. Это первый том собрания сочинений Димитрия митрополита Ростовского [15]. Совпадение это можно было бы назвать случайностью, если бы не еще одна дата: Димитрий Ростовский преставился 28 октября 1709 г. Точная дата кончины Ивана Петровича Белкина неизвестна, однако год указан его биографом: «Иван Петрович осенью 1828 года занемог простудною лихорадкою, обратившеюся в горячку, и умер» [13, с. 83]. По иронии судьбы в собраниях сочинений Пушкина вслед за «Повестями Белкина» традиционно печатается неоконченная «История села Горюхина», типологически напоминающая «Диариуш, или Келейные записки» Димитрия Ростовского (о Димитрии Ростовском, его творчестве и в частности, «Диариуше» см.: [16]).
Интерес Пушкина к сочинениям Димитрия Ростовского отмечался литературоведами неоднократно. В частности, в письме от 14 апреля 1831 г. П. А. Плетневу, тому самому, которому 9 декабря 1830 г. Пушкин пишет о намерении печатать, наряду с другими произведениями, «5 повестей, от которых Баратынский ржет и бьется… также Anonyme…, ибо Булгарин заругает» [17, с. 324], а 3 июля 1831 г. — что «переписал мои пять повестей и предисловие, т. е. сочинения покойника Белкина, славного малого» [17, с. 361], — мы находим неоднократно цитировавшееся: «Если еще его [Жуковского] несет вдохновением, то присоветуй ему читать Четь-Минею, особенно легенды о киевских чудотворцах; прелесть простоты и вымысла!» [17, с. 347]. Под «Четь-Минею» здесь имеются в виду многотомные Минеи-Четьи Димитрия Ростовского, наиболее полный свод древнерусской агиографической литературы.
Биография «автора» «Повестей Белкина» Ивана Петровича — еще один примечательный образец безграничной пушкинской пародии, отражающий интерес А. С. Пушкина к традициям древней отечественной словесности и, в частности, древнерусским житиям в редакции Димитрия митрополита Ростовского.
Список литературы
1. Лопарев Х. М. Византийские жития святых VIII–IX веков // Византийский временник. Т. 17 (1910). СПб., 1911. С. 1–224.
2. Адрианова-Перетц В. П. Сюжетное повествование в житийных памятниках XI–XIII вв. // Истоки русской беллетристики: Возникновение жанров сюжетного повествования в древнерусской литературе. Л.: Наука, 1970. С. 67–107.
3. Адрианова-Перетц В. П. Задачи изучения «агиографического стиля» Древней Руси // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. 20: Актуальные задачи изучения русской литературы XI–XVII веков. М.; Л.: Наука, 1964. С. 41–71.
4. Еремин И. П. Киевская летопись как памятник литературы // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. 7. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1949. С. 67–97.
5. Виноградов В. В. О языке художественной литературы. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1959. 656 с.
6. Чистович И. А. История перевода Библии на русский язык. М.: Российское Библейское общество, 1997. 368 с.
7. Красильникова С. В. Когнитивная метафора «Северная Фиваида» в культурной памяти (на примере описания паломничества А. Н. Муравьева) // Когнитивные исследования языка. Вып. № 1 (57): Современные языки и культуры: Вариативность, функции, идеологии в когнитивном аспекте. Материалы международной научно-практической конференции VI Фирсовские чтения 19–21 октября 2023 года. Ч. 1. M.; Тамбов, 2024. С. 35–39.
8. Красильникова С. В. Традиции церковной прозы в автобиографическом дискурсе XIX века (Н. В. Гоголь и святитель Игнатий Брянчанинов) [Электронный ресурс] // Язык и текст langpsy.ru. 2014. № 1. URL: http:// langpsy.ru/journal/2014/1/Nurmuhhmetov.phtml (дата обращения: 09.03.2025).
9. Маркелов Г. В. Святые Древней Руси. Материалы по иконографии (прориси и переводы, иконописные подлинники). Т. 2: Святые Древней Руси в иконописных подлинниках XVII–XIX веков. Свод описаний. СПб.: Дмитрий Буланин, 1998. 402 с.
10. Гукасова А. Г. Болдинский период в творчестве А. С. Пушкина. М.: Просвещение, 1973. 304 с.
11. Морозов А. А. Пародия как литературный жанр (к теории пародии) // Русская литература. 1960. № 1. С. 48–77.
12. Сазонова С. С. О Белкине и его роли в «Повестях Белкина». Рига: Латвийский государственный университет, 1978. 35 с.
Список источников
13. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в десяти томах. Изд. 3. М.: Наука, 1964. Т. 6. 840 с.
14. Бен Г. Е. Пародия // Краткая литературная энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1968. Т. 5. Стб. 604–607.
15. Димитрий, митрополит Ростовский. Сочинения. Том первый, содержащий в себе разныя небольшия сего Святителя творения, с присовокуплением жития его и келейных записок. Изд. 4. М.: Синодальная типография, 1827. 528 с.
16. Федотова М. А. Димитрий (в миру Даниил Саввич Туптало) // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3 (XVII в.). Ч. 1. СПб.: Дмитрий Буланин, 1992. С. 258–271.
17. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в десяти томах. Изд. 3. М.: Наука, 1965. Т. 10. 904 с.