Русская литература | Филологический аспект №10 (126) Октябрь 2025

Интерсубъективная реальность лирики Сергея Гандлевского

Безруков Андрей Николаевич
кандидат филол. наук, доцент кафедры филологии, Уфимский университет науки и технологий, Бирский филиал, РФ, г. Бирск, in_text@mail.ru

Аннотация: В статье осуществлена попытка проанализировать лирику Сергея Гандлевского с позиций реализации в ней интерсубъективного начала. Тексты поэта нарочито отличаются от авторов ХХ века синкретикой, объективно-тематической составляющей совмещенной с субъективной сюжетной канвой. Поэтическая коллизия в свою очередь разрешается непрямым диалогом с литературной классикой, что дает основание тезировать о преемственности развития художественной мысли. В результате работы сделан вывод, что поэзия Сергея Гандлевского представляет собой эксперимент как на уровне формы, так и на уровне содержания. Материалы можно использовать в вузовской практике, при изучении истории русской литературы ХХ века.
Ключевые слова: Сергей Гандлевский, лирика, автор, интертекстуальность, читатель, эстетика чтения, поэтический дискурс, интерсубъективность.

Bezrukov Andrey Nikolaevich
Candidate of Philology, Associate Professor of the Department of Philology, Ufa University of Science and Technology, Branch in Birsk, Russian Federation, Birsk

Abstract: The article attempts to analyze the lyrics of Sergei Gandlevsky from the standpoint of the realization of an intersubjective principle in it. The poet's texts deliberately differ from the authors of the twentieth century in their syncretic objective-thematic component with a subjective plot outline. The poetic conflict, in turn, is resolved by an indirect dialogue with literary classics, which gives grounds to argue about the continuity of the development of artistic thought. As a result of the work, it is concluded that Sergei Gandlevsky's poetry is an experiment both at the level of form and at the level of content. The materials can be used in university practice, in the study of the history of Russian literature of the 20th century.
Keywords: Sergey Gandlevsky, lyrics, author, intertextuality, reader, aesthetics of reading, poetic discourse, intersubjectivity.

В ходе анализа лирической наррации чаще всего конструктивной оценке подвергается динамика чувств и эмоций, которая является основой текстового конструкта. При этом и автор, и лирический герой соразмерно выступают действенной силой должных экспрессивных колебаний. Стоит отметить, что в лирике еще с периода античности фактурно прорисовывается спектр переживай, столь сложный для объективного выражения. Этим и может быть объяснено онтологически субъективное начало поэзии, которое превалирует и по настоящее время. Цель данной работы сводится к объективной оценке лирики С. Гандлевского, где интерсубъективный характер, думается, превалирует как особая эстетическая программа.

В рамках данной работы мы остановимся на ряде текстов Сергея Гандлевского раннего периода, выстроенных на контрасте объективности выбора тем и субъективности претворения сюжетных линий. На наш взгляд, поэт видоизменяет принцип иерархии лирического конструкта, тем самым вступая в диалог с классикой, но по особым правилам – непрямого цитирования, что приводит к новым правилам чтения, а также восприятия литературного объекта.

Лирический герой Сергея Гандлевского преодолевает фронтир обязательной дистанции – «я» и «иные», «я» и «другой», обретая при этом транспозицию интредискурсивного порядка, что наиболее важно и ценно подчеркнуть для правильной оценки текстов. Методологический вектор работы синкретичен, думается, что принципы рецептивной эстетки, герменевтики, а также контекстуального анализа достаточно продуктивны для раскрытия основного вопроса. На наш взгляд, лирика указанного автора вряд ли может быть оценена продуктивно с помощью традиционных калек и классических разборов. У Сергея Гандлевского магистральная стезя художественности находится в состоянии пульсации, при этом без отрыва от устоявшихся классических образцов (А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, Ф.И. Тютчев, А. Блок и т.д.), следовательно, и рецептивную оценку стихотворений стоит делать вариантивно.

Заметим, что лирика Сергея Гандлевского привлекает исследователей [1, 2, 3, 4, 5, 6] своим отличным от ряда поэтов второй половины ХХ века принципом выстраивания художественной модели. Мир Гандлевского это не только условная реальность, но и нарочито представленная реалистическая сфера, даже некая концептосфера, столь ярко обозримая в творчестве поэтической группы «Московское время», а также литературного объединения «Задушевная бездна». Бахыт Кенжеев, Александр Казинцев, Тимур Кибиров, Дмитрий Пригов, Лев Рубинштейн и другие представители указанных обществ манифестировали программу конструктивного видоизменения искусства, его разных типов и видов, но основным детищем стала литература. Думается, что литература все же быстрее реагирует на время, ибо она есть гибкий вариант деформации содержания, она – открытая авансцена экспериментов с формой.

Для Сергея Гандлевского, а он является одним из знаковых участников указанных объединений, и тот, и другой уровни всегда остаются привлекательными. Но литературный эксперимент привлекает его более расширено, выход в режим интерсубъективности, полипозицинности – вот то, что, на наш взгляд, характерно для манеры письма С. Гандлевского. Стоит нарочито обозначить, что смысловая грань его текстов не сразу поддается дешифровке: заметно «смущает» необычность формы, но привлекает игровое начало языка, или стиля, не оставляет равнодушным тематика, акцентно заставляет задуматься сюжет [7], притягивает метафорика образов, настораживает авторская оценка реалий.

Поэтика текстов Сергея Гандлевского неординарна, нетривиальна, субъективное начало растворяется в нарративном ходе, объективность предопределена набором тем. На это обращают внимание исследователи, этого касаются авторы статей, создавая при этом так называемый эффект научной дискуссии. Для стихов Сергея Гандлевского на первый взгляд характерна реалистичность, но она не так конструктивна, ибо в целом для ХХ века, тем более второй половины, где авангард и постмодернизм овладевают умами художников слова, некое настоящее замещается явно условным, парадоксальным [8]. Даже «традиционалисты», типа Игоря Губермана [11], Юрия Полякова [12], Александра Кушнера [13], Бориса Рыжего [14], и те склонны к синкретизму поэтического конструкта, к некоей синергии стиля и языка, не говоря уже о Сергее Гандлевском. Одним из примеров такой игры в синтез, выстроенный в нарочитый конгломерат голосов, является стихотворение «Самосуд неожиданной зрелости…» (1982). В нем автор последовательно выстраивает хронотоп от «классики» и изящества языка до собственно-авторского варианта разрешения темы – темы творчества. При этом самое понятие «поэзии» никак не разрушено, хотя и доведено до альтернативной модели восприятия.

«Самосуд неожиданной зрелости,

Это зрелище средней руки

Лишено общепризнанной прелести —

Выйти на берег тихой реки,

Рефлектируя в рифму. Молчание

Речь мою караулит давно.

Бархударов, Крючков и компания,

Разве это нам свыше дано!» [15, с. 14].

Для поэта важно подчеркнуть канонический ценз оценки поэтического слова, порой продублировать более устоявшееся понимание сути литературного труда, вскрыть некую метафизику [9] номинации. Но лирический герой [не исключаются и автобиографические черты] всецело находится в контексте русской культуры, поэзии, даже прозы.

«Есть обычай у русской поэзии

С отвращением бить зеркала

Или прятать кухонное лезвие

В ящик письменного стола» [15, с. 14].

Зияние смыслов в этом тексте все же направлено на классическую магистраль, которая и для читателя, и для Сергея Гандлевского остается образцом, преодолеть который невозможно, а может быть и не стоит этого делать. Концептуализм [10], а это стоит усматривать у С. Гандлевского, в своей онтологии также направлен на поддержание диалога:

«Для чего, моя музыка зыбкая,

Объясни мне, когда я умру,

Ты сидела с недоброй улыбкою

На одном бесконечном пиру

И морочила сонного отрока,

Скатерть праздничную теребя?

Это яблоко? Нет, это облако.

И пощады не жду от тебя» [15, с. 15].

Необычна и тонка у Гандлевского оценка литературного творчества. Поэт называет художественный текст «зыбкой музыкой», процесс созидания – «бесконечным пиром», не забывая и про «сонного отрока», который является для художников слова непререкаемым авторитетом. Но субъективность сюжета в данном стихотворении явно очевидна.

В финале стихотворения модель смежности «прямого» и «условного», «субъективного» и «объективного» визуализирована. Понятен и приятен образ «яблока», при этом концепирован образ «облака». Поэт циклически завершает текст дуалистической номинацией, расширяющей интерсубъективную реальность.

Вариант нивелирования собственного «я» с объективной составляющей получается у Сергея Гандлевского в рамках темы творческих изысканий наиболее точно. В стихотворении «И с мертвыми поэтами вести…» (1984) точкой подобного пересечения становится поэтический пейзаж, внешний фон, но настолько узнаваемый, уловимый, ибо здесь и пушкинское, и фетовское, и тютчествое начало. Интертекстуальный тон данного стихотворения свидетельствует вновь о значимой позиции классики для С. Гандлевского в рамках выстраивания своего поэтического космоса:

«И с мертвыми поэтами вести

Из года в год ученую беседу;

И в темноте по комнате бродить

В исподнем и клевать над книгой носом,

И вспоминать со скверною улыбкой

Сквозь дрему Лидию, Наталью, Анну…» [16, с. 21].

Беседа-диалог имеет в данном случае открытый формат, собственно к нему и присоединяется читатель, который уже самого автора не видит буквально, но чувствует его присутствие в полутонах интерсубъективного дискурса.

Для Сергея Гандлевского удачно подобранные варианты языка и есть, пожалуй, самоцель. Работа в этом плане есть достижение эффекта присутствия, но не дидактизма, не назидательный ценз:

«Подумать только, осень. Облетай

Сад тления, роскошный лепрозорий!

Структура мира, суть вещей, каркас

Наглядны, говорят, об эту пору.

Природа, как натурщица, стоит,

Уйдя по щиколотки в сброшенное платье…»

 [16, с. 21-22].

Лексический состав текста, т.н. поэтический словарь, весьма изящен и точен: «осень», «сад», «тления», «лепрозорий», «суть вещей», «пора», «натурщица» и т.д. Нет слабого сочетания в этих строчках, все подчинено выстраиванию художественной реальности, но с особой сюжетной канвой.

         В итоговых строчках данного текста лирический герой как бы растворяется в пространстве вечности, ему уже не столь важно признание, успех, не так необходима поддержка друга, но он ждет реакции читателя, это некий маркер понимания того, что хотел сказать автор:

«Умри. Быть может, злую жизнь твою

Еще окликнет добрый человек

С какой-нибудь дурацкою привычкой:

Грызть ногти или скатерть теребить,

Самолюбивый, искренний, способный

Отчаянный поступок совершить

И тотчас обернуться, покраснев:

Не вызвал ли он смеха диким шагом?

Никто не засмеется» [16, с. 22].

Заметим, что императивный характер явно ощущается именно в последней строке стихотворения. Смысловая сущность лирического конструкта, видимо, в том, что уже и смерть преодолевается героем как экзистенциальная данность, а ей не свойственно чрезмерно ориентироваться на субъективный уровень. Вектор оценки итогового этапа поэтом вновь манифестирован как претерпевающий серьезные трансформационные колебания: это и герой, и его личностное начало, это и читатель, и демиург-устроитель всей вселенной.

Сергей Гандлевский интерсубъективный дискурс выстраивает в свойственной ему манере письма и в пределах темы семьи, семейных отношений. И здесь не исключается созидание художественной реальности самобытно, индивидуально, необычно. Реалии есть лишь повод для разговора, повод для оценки взаимоотношений «себя настоящего» и «себя творческого», «себя-человека» и «данного окружения». Стихотворение «Все громко тикает…» (1994), на наш взгляд, иллюстрирует этот процесс в обозначено-выверенном ключе:

«Всё громко тикает. Под спичечные марши

В одежде лечь поверх постельного белья.

Ну-ну, без глупостей. Но чувство страха старше

И долговечнее тебя, душа моя.

На стуле в пепельнице теплится окурок,

И в зимнем сумраке мерцают два ключа.

Вот это смерть и есть, допрыгался, придурок?

Жердь, круговерть и твердь – мученье рифмача...» [15, с. 18].

Лейтмотив безумного движения в мире реальных событий сближается в этом стихотворении ассоциативно с текстом А.А. Блока «Ночь, улица, фонарь, аптека…» (1912). Крайности жизни и у А. Блока, и у С. Гандлевского особо актуализированы, им нет предела – не должна жизненная правда ограничиваться лишь номинативом языка. Перспективна интертекстуальная игра в данной позиции. Именно «всё» тикает, причем очень «громко»! Чувство «страха» старше, чем может представить себя человек. Но творческая работа гораздо сильнее, это и проявляется в рамках «кругового движения».

Цикл бытия в этом стихотворении Сергея Гандлевского нисколько не довлеет над лирическим героем, он наоборот позволяет ему вновь и вновь обращаться к базовым, основным темам. А это дом, семья, близкие и родные, это чувства, творчество, конечно же, Родина, которая тоже нуждается в подпитке, осмыслении и поддержке.

У Сергея Гандлевского при его, порой, не совсем совершенной поэтической манере, удается выйти к правильным горизонтам осознания реалий, и это, на наш взгляд, примечательно. Реализация интерсубъективной реальности в данном случае дает возможность дешифровать налично-знаковый состав концептов-понятий, далее же определиться со значимостью всего спектра эмоций в пределах литературной сферы. Насколько точны строчки стихотворения «Среди  фанерных переборок…» (1973) при оценке роли поэта, значимости литературно-художественного процесса:

«Среди фанерных переборок

И дачных скрипов чердака

Я сам себе далек и дорог,

Как музыка издалека.

Давно, сырым и нежным летом,

Когда звенел велосипед,

Жил мальчик – я по всем приметам,

А, впрочем, может быть, и нет…» [17, с. 17].

Условный мир Гандлевского настолько не похож на другие пространства, которые были вырисованы у Евгения Евтушенко, Роберта Рождественского, Андрея Вознесенского, поэтов первой половины ХХ века, лириков уже настоящего, нашего времени. Думается, что он хочет экспериментально видоизменить поэтическую ткань, обработать ее с учетом временных колебаний. Поэтический дискурс С. Гандлевского не шире и объемнее указанных авторов, он эмпирически другой, ибо отличается буквальным, точечным внедрением ассоциативной сферы.

Таким образом, формальная и содержательная составляющая стихов Сергея Гандлевского становится вектором принятия естественных изменений литературного процесса. Реагируя на динамику исторических событий, автор верифицирует и смысловую грань, столь важную для полновесной оценки бытия. Лирическое высказывание Сергея Гандлевского есть параметрическая модель нивелирования субъективной сущности и объективного начала. Чтение в данном случае является процессом нахождения значимых точек поступательной рефлексии. Эксперименты поэта на разных уровнях литературного полотна характеризуют его потенциал как синергетическое связное единство, где диалогический посыл к классике обрамляется современной доктриной плюрализма.

1. Акопова Ю.А. Поэтический текст как зона бифуркации (опыт синергетического анализа стихотворения С. Гандлевского «Всё громко тикает. Под спичечные марши...» // Вестник КНИИ РАН. Серия: Социальные и гуманитарные науки. – 2022. – № 1(1). – С. 132-136. – DOI 10.34824/VKNIIRAN.GUMNAUKI.2022.1.1.016.
2. Бокарев А.С. «Я» как «другой»: о субъектной структуре лирики О. Чухонцева и С. Гандлевского // Poetica letteraria. Lunga Vita! : Коллективная монография, посвященная 80-летию профессора, доктора филологических наук Г.Ю. Филипповского. – Ярославль: Ярославский государственный педагогический университет им. К.Д. Ушинского, 2022. – С. 155-173.
3. Матигорова А.А., Чевтаев А.А. Духовный кризис субъектного «я» в лирике С.М. Гандлевского (стихотворение «Когда волнуется желтеющее пиво...») // Мировая литература в контексте культуры. – 2024. – № 19(25). – С. 34-41. – DOI 10.17072/2304-909X-2024-19-34-41.
4. Бокарев А.С. С. Гандлевский и А. Тарковский: автометаописательные мотивы лирики // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. – 2013. – № 4(79). – С. 115-119.
5. Дормидонтова О.В. «Потерянный» лирический герой эпохи 1980-90-х в поэзии Сергея Гандлевского, Дениса Новикова и Бориса Рыжего // Филология и культура. – 2018. – № 1(51). – С. 181-186.
6. Кучина Т.Г., Бокарев А.С. Функции «чужого» слова в метапоэтике С. Гандлевского // Ярославский педагогический вестник. – 2014. – Т. 1, № 2. – С. 208-212.
7. Безруков А.Н. Сюжетология поэтических конструктов // Studia Humanitatis. – 2019. – № 3. – С. 24.
8. Безруков А.Н. Поэтика парадокса в системе литературных экспериментов Игоря Губермана // Вестник Государственного гуманитарно-технологического университета. – 2020. – № 2. – С. 15-21.
9. Безруков А.Н. Венедикт Ерофеев: между метафизикой и литературной правкой. – Санкт-Петербург: Гиперион, 2018. – 226 с.
10. Эпштейн М.Н. Литературные движения. Метареализм. Концептуализм. Арьергард // Эпштейн М.Н. Постмодерн в русской литературе. – М.: Высшая школа, 2005. – С. 127-196.

Список источников
11. Губерман И. Гарики на каждый день: стихи. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2019. – 352 с.
12. Поляков Ю. Времена жизни. Избранные стихи и очерки о поэзии. – М.: АО «Издательский дом «Аргументы недели», 2020. – 368 с.
13. Кушнер А. Голос. – М.: Советский писатель, 1978. – 128 с.
14. Рыжий Б. Стихи. – 2-е издание, исправленное. – СПб.: Пушкинский фонд, 2014. – 368 с.
15. Гандлевский С. Некоторые стихотворения: новые и избранные. – СПб.: Пушкинский фонд, 2008. – 48 с.
16. Гандлевский С.М. Рассказ: Книга стихотворений. – М.: Московский рабочий, 1989. – 32 с.
17. Гандлевский С. Стихотворения. – М.: Астрель: CORPUS, 2012. – 352 с.