Русский язык | Филологический аспект №12 (116) Декабрь 2024

Эго-терминология в российском историческом дискурсе: эволюция подходов в российской историографии

Кириллов Дмитрий Алексеевич
Студент, Волгоградский государственный социально-педагогический университет, Россия, г. Волгоград

Аннотация: В статье рассматривается эволюция подходов к изучению эго-документов в российской историографии. Автор пришел к выводу, что, несмотря на традиционное недоверие к источникам личного происхождения из-за их субъективности в советской историографии, современная научная мысль в России начинает переоценивать их значение в контексте изучения истории повседневности. Автор проводит анализ классификаций исторических источников и отмечает, что в последние десятилетия на Западе возникли новые термины, такие как «эго-документы», которые помогают в понимании человеческой индивидуальности в контексте повседневной истории. Статья также подчеркивает, что несмотря на отсутствие эго-терминологии в традиционном академическом дискурсе существует необходимость применения термина «эго-документ» в российской исторической науке. Автор приводит аргументацию, что оба термина – «источники личного происхождения» и «эго-документы» – могут и должны существовать параллельно. В заключении статьи упоминаются примеры современных исследований в российской историографии, использующих эго-документы, что свидетельствует о растущем интересе к повседневной жизни людей.
Ключевые слова: эго-документ; источники личного происхождения; источники; дневники; мемуары; эго-терминология.

Kirillov Dmitry Alekseevich
Student, Volgograd State socio-pedagogical university, Russia, Volgograd

Abstract: The article examines the evolution of approaches to the study of ego documents in Russian historiography. The author came to the conclusion that, despite the traditional distrust of sources of personal origin due to their subjectivity in Soviet historiography, modern scientific thought in Russia is beginning to overestimate their importance in the context of studying the history of everyday life. The author analyzes the classifications of historical sources and notes that in recent decades new terms have emerged in the West, such as "ego documents", which help in understanding human individuality in the context of everyday history. The article also emphasizes that despite the absence of ego terminology in traditional academic discourse, there is a need to apply the term "ego document» in Russian historical scholarship. The author argues that both terms – «sources of personal origin» and «ego documents» – can and should exist in parallel. The conclusion of the article mentions examples with
Keywords: ego-document; personal sources; sources; diaries; memoirs; ego terminology.

«Абсолютно правдивого свидетеля не существует, есть лишь правдивые или ложные свидетельства…» В своем фундаментальном труде «Апология истории или ремесло историка» писал Марк Блок [1, с 41]. В отечественной источниковедческой науки мемуары, дневники и письма традиционно относят к источникам личного происхождения. При изучении этих источников возникает ряд сложностей для источниковедческого анализа. Одна из таких сложностей – это их субъективность [17]. По мнению советских историков, субъективность выражалась в оценочных суждениях и размышлениях авторов. В мемуарах больше, чем в какой-либо другой группе источников, встречаются преувеличения роли автора и его друзей в исторических событиях, преуменьшения значения других лиц, к которым автор был лично не расположен, а также выдумывание отдельных эпизодов в целях выставления автора в лучшем виде, чем это было в действительности, и в целях показа его противников в непривлекательном виде [16].

Соответственно, в иерархии исторических источников согласно советской исторической науки источники личного происхождения занимали одно из последних мест. Несмотря на это дневники, мемуары и письма не переставали изучаться. Некоторые исследователи, в частности, С.Н. Валк рассматривали мемуары как исторический остаток культуры эпохи, из которой они вышли. По его мнению, мемуары отображают духовный уклад общества и личности [2].

Следующая сложность для изучения мемуаров является специфика человеческой памяти. Большинство опубликованных мемуаров написаны людьми на закате жизни. Соответственно, многие эпизоды, которые происходили десятки лет назад спустя время либо стираются из памяти, либо путаются и искажаются. А.С. Лаппо-Данилевский отмечает: «При воспоминании субъект легко может поместить факт, удержанный в памяти, не в то положение, какое он занимал в данном целом» [3, с 538]. К сожалению, это естественный процесс человеческой природы, который нужно учитывать и принимать как факт. В большинстве своем это относится только к мемуарам, поскольку дневники чаще всего ведутся параллельно с происходящими в жизни событиями.

Для изучения дневников существует другая сложность. Обозначим ее в форме вопроса. «А что можно считать дневником?» В восприятии обывателей и людей далеких от гуманитарных наук дневник – это каждодневные или регулярные записи о происходящих с людьми событиях. Существует некоторое количество форм дневников. Рассмотрим классификацию Е.Д. Твердюковой [18]. Большинство дневников – дневники-хроники, их функция – констатация событий. Не все дневники-хроники нацелены на публикацию т.к. многие люди ведут дневники для себя. Что касается известных людей, политиков композиторов, писателей их записи Е.Д. Твердюкова называет дневники-медитация. Часто они написаны под влиянием литературы. Они больше похожи на роман, где даны глубокие размышления автора, в этих дневниках красноречиво описаны события. Однако не все известные и творческие люди писали свои дневники в форме медитации. Так, например, в дневнике короля Франции Людовика XVI в день взятии Бастилии написано одно лишь слово «Ничего». Исследователи часто неверно изучали этот дневник и обвиняли короля в некомпетентности. Король вел дневник охотника и записывал количество убитой дичи. В день штурма Бастилии он никого не подстрелил. Следующая форма дневника – путевой дневник, который ведут путешественники. Зачастую авторы не только фиксируют события, но и делятся с дневником своими переживаниями. В отдельную форму дневников Е.Д. Твердюкова выделяет и дневники-описания военной кампании. Таким образом, первым шагом в анализе дневников является определение формы дневника, затем изучение содержания.

В отечественной историографии большинство исследователей разделяют дневники и мемуары на разные виды источников личного происхождения. Если обобщить, то главное отличие между ними кроется в том, что дневники пишутся синхронно с происходящими событиями, а мемуары спустя годы или десятки лет. Однако есть среди историков сторонники отождествления дневников и мемуаров. Так, например, В.С. Иконников считал дневник одной из форм мемуаров [цит по: 19, с. 10]. В рамках данной статьи мы будем придерживаться традиционной точки зрения в отечественном источниковедении, согласно которой дневники и мемуары это два разных вида источников личного происхождения.

В 1986 году советский историк С.О. Шмидт представил свою классификацию исторических источников, которая существенно отличалась от традиционной:

— «Вещественные» источники во всем их многообразии

(от памятников археологии до современных машин и предметов бытового обихода).

— «Изобразительные» источники: художественное-изобразительные (произведения изобразительного искусства, кино и фотография); изобразительно-графические, изобразительно-натуральные (прежде всего фотографии, кинокадры).

— «Словесные» источники: разговорная речь; памятники устного творчества (фольклор); письменные памятники (включая эпиграфические); сюда же относятся и фонодокументы, фиксирующие речь человека.

— «Конвенциональные» источники (латин. слово conventionalis от “conventio” — соглашение, условие, договор), среди них обозначенные графическими знаками (ноты, знаки математической, химической и другой символики), изобразительно-схематические, информация, запечатленная на машинных носителях).

— «Поведенческие» источники — визуально наблюдаемые обычаи, обряды.

— «Звуковые» или «аудиальные» источники: звуки музыкальные и разнообразные другие, в широком смысле этого понятия [4]. Опираясь на данную классификацию, источники личного происхождения следует относить к словесным источникам. В научных исследованиях и в учебных пособиях до сих пор нет единой классификации исторических источников, однако традиционно все источники делятся на тип и вид.

Согласно классификации Л.Н. Пушкарева [5], по типу источники делятся на:

1. Письменные
2. Вещественные
3. Устные (фольклор)
4. Этнографические
5. Данные языка (лингвистические)
6. Кинофотодокументы
7. Фонодокументы

Л.Н. Пушкарев выделят циклическую и линейную системы классификации [7, с. 235]. Циклическая система классификации изображает всю совокупность источников в виде замкнутого круга с большим количеством переходных форм. При этом письменные источники помещены в центр, наглядно демонстрируя связь с другими типами исторических источников [5, с. 260–261]. Рассматривая отдельно письменные источники, Л.Н. Пушкарев выделяет личные источники, в которые входят дневники, мемуары, письма.

И.Д. Ковальченко выделяет 4 типа исторических источников [20, с. 135]:

1. Вещественные

2. Письменные

3. Изобразительные

4. Фонические.

К письменным источникам И.Д. Ковальченко относит летописи, законодательные акты, делопроизводственную документацию, актовые материалы, статистику, периодическую печать, документы личного происхождения.

Таким образом, в отечественном источниковедении широко закрепилось понятие «источники личного происхождения», при этом историки отводят им зачастую роль несамостоятельных источников. В такой интерпретации источников личного происхождения дневники, мемуары и письма служат лишь дополняющими другие источники, ввиду их субъективности. Однако И.Д. Ковальченко, заметил: «Неправомерно поэтому деление источников на “хорошие” и “плохие” в зависимости от классово-партийной позиции их творцов. Это, к сожалению, нередко имеет место по отношению ко многим источникам, особенно источникам личного происхождения» [20, с 129]. В современной науки возникает необходимость изменить отношение исследователей к данным источникам.

Так в конце XX века, голландским историком Якобом Прессером был введен в научный оборот термин эго-документы [цит по: 6]. Историк относит к эго-документам те источники, в которых «исследователь сталкивается с понятием «я», или иногда с понятием «он» (как писали о себе Гай Юлий Цезарь, Генри Адамс), и это понятие постоянно присутствует в таком тексте и описывает состояние субъекта» [6, с 574]. Эту характеристику Я. Прессер также дополнил еще одним определением эго-документа: это «те документы, в которых «эго» намеренно или ненамеренно раскрывает или скрывает себя» [Цит по 6, с. 26].

Другой голландский историк, Рудольф Деккер под эго-документом понимает любой текст, в котором есть информация о делах, мыслях и чувствах человека [7; 8]. В отличие от Якоба Прессера, Рудольф Деккер в эго-документы не включает письма. Распространено и определение немецкого историка Винфреда Шульце. К эго-документам он относит все те источники, в которых человек сообщает нам о себе намеренно или случайно. Помимо перечисленных дневников, мемуаров и писем к ним Шульце относит, интервью, судебные допросы, свидетельские показания, завещания и т.д. [Цит по: 6].

Уже современный нидерландский историк Леонике Вермеер в 2020 году написала обзорную статью, посвященную историографии исследований эго-документов в Голландии. Вермеер настаивает на цифровизации эго-документов, поскольку, по ее мнению, это открывает новые горизонты для исследований. Историк признается, что существуют определенные трудности, такие как неполнота баз данных и сложности в поиске информации. В конце своего исследования она приходит к выводу, что эго-документы становятся ключевыми для понимания социальных структур и культурных изменений, и обогащают историческую науку [9].

Таким образом, эго-документы – тип текста, в котором доминирует авторская (субъектная) составляющая линия. К этим источникам относятся мемуары, дневники, письма, исповедальные нарративы и некоторые пограничные жанры [18]. Введение термина эго-документ связано в первую очередь с т.н. лингвистическим поворотом, суть которого состоит в применении методов лингвистики к историческим исследованиям.

Все чаще в центре внимания современной исторической науки ставится проблема человека в истории, его психология, ментальность, историческая память, повседневность. В исследованиях, объектом которого выступает человек, субъективность не является проблемой и помехой. В таких исследованиях эго-документы – главный источник, поэтому происходит переосмысление понятия субъективности, где субъективность не воспринимается как что-то отрицательное. Отметим причины возникновения термина эго-документы.

По мнению Н.В. Суржиковой главной причиной появления данного термина является антропологизация науки, «которая вернула «маленькому человеку» его место на авансцене истории» [6, с. 6]. Вторая причина – изменение историографической обстановки, при которой исследовательский интерес историка переключается с изучения событий на изучение состояний. Н.М. Филатова в качестве причины называет изменившееся отношение к документальности, которая проявляется в снижении авторитета к официальным источникам. К эго-документам, наоборот, интерес возрастает [11, с. 33].

На западе эго-терминология прижилась и вошла в научный обиход быстро, «породив вокруг себя богатую историографическую традицию» [18, с 7]. Возникновение термина «эго-документ» на Западе стало не чем иным, как сигналом обновления тематических, источниковых и концептуальных рамок исторических исследований, с которыми обновился и их язык, их терминологическая рамка. Отметим, что эго-терминология на Западе используется не только в отношении исторических исследований, но и в исследованиях лингвистов. В 2013 году вышла монография Марике ван дер Валь и Гисберта Рюттена, посвящённая социолингвистики и эго-документам. Авторы отмечают, что эго-документы представляют собой неизменную связь между письменной и устной речью, что делает их ценными для исторической лингвистики. В отличие от традиционных литературных текстов, эго-документы заполняют недостатки, позволяя изучать язык разных социальных слоев не игнорируя живую речь. По мнению ученых, эго-документы, имеют интерактивный характер, тем самым находясь ближе к устной форме коммуникации, чем формальные тексты. Лингвисты приходят к выводу, что изучение эго-документов позволяет глубже понять эволюцию языка и письменности [12;13].

Интересна для нашего исследования публикация швейцарского историка Каспара фон Грейерца, поскольку она представляет совершенно иную интерпретацию термина «эго-документы». В статье подчеркивается необходимость учитывать заметные различия в использовании концепции эго-документов в истории XX века и в контексте раннего Нового времени. Историк убежден, автобиография и эго-документы имеют разные значения и применения в зависимости от исторического периода. Упомянутый раннее нами Якоб Прессер, как указывает Грейерц, использовал эту концепцию в контексте XX века, соответственно, по мнению. Грейерца, понятие эго-документ необходимо использовать только в контексте современной истории [14].

В отечественной науке эго-терминология не прижилась до сих пор. Связано это с двумя причинами: во-первых, для ряда отечественных исследователей термин эго-документ и в целом вся эго-терминология является нарушением традиций российской исторической науки. Во-вторых, как отметила Н.В. Суржикова, эго-документ – «покушение на понятие «источники личного происхождения» [6, с. 8]. Однако это далеко не так, поскольку два термина могут и должны существовать параллельно.

В названии источники личного происхождения подчеркивается происхождение источника, т.е. сведения, представленные в них, имеют отношение к личной жизни, опыту или мнению конкретного человека, что делает его зависимым от других источников, и как упоминалось раннее, в иерархии источников они занимают последние места. Исследователи часто обращаются к другим группам источников, чтобы подтвердить или опровергнуть информацию, которая содержится в дневниках, мемуарах или письмах. С методологической точки зрения, это правильно, однако нужно учитывать предметы исследования. Если историк изучает политическую, экономическую, военную историю, то безусловно доверие в полной мере к дневникам, мемуарам и письмам отсутствует ввиду того, что существуют другие более достоверные источники. При этом, если предмет исследования историка человек – его психика, чувства, ментальность, то главным источником выступают эго-документы. Поэтому в современной исторической науке эти два понятия должны существовать вместе, дополняя друг друга теоретическими идеями.

Как уже было отмечено, начиная с конца XX века, отечественные исследователи все больше стали изучать историю «маленького человека», историю повседневности, гендерную историю и т.д. Все чаще взор историков направлен на изучение состояний, а не событий.

В 2023 году Т.Н. Галашева опубликовала статью «Дневник пинежского крестьянинаП. Н. Никифорова 1914 г.: война и плен глазами солдата», в которой сосредоточилась на интересных для нее темах:образе неприятеля, меняющемся в ходе повествования, противопоставленном общности русских солдат; молитвенных песнопениях как способе самоидентиикации Прокопия Николаевича и других пленных; событиях в мире лагеря слухах, еде, погоде, праздниках и буднях [15].

Упомянутый нами голландский историк Рудольф Деккер опубликовал дневник Константина Гюйгенса-младшего помощника и секретаря короля Вильгельма Оранского. Во вступительной статье историк пишет, что данный эго-документ является важным не только для изучения политической и военной истории, но и для истории сексуальности. Эти две публикации показывают, насколько разнообразным может быть историческое исследование с использованием эго-документы.

Таким образом, эго-терминология в российском историческом дискурсе открывает новые горизонты для исследований человеческой индивидуальности в контексте истории повседневности. Эволюция подходов к изучению эго-документов в российской историографии свидетельствует об изменении в отношении к источникам личного происхождения, с позиций традиционного восприятия их как носителя субъективной информации, до нового статуса эго-документов, в рамках которых подчеркивается их ценность для исторических исследований.

Современные работы показывают, как эго-документы могут служить источниками для исследования истории повседневности, индивидуальных и коллективных переживаний. Мы пришли к выводу, что параллельное существование терминов «эго-документы» и «источники личного происхождения» дополняет традиционное источниковедение. На наш взгляд, необходимы дальнейшие исследования, посвященные внедрению концепции эго-документов, их систематизации и анализу новых подходов к их интерпретации.

1. Блок М. Апология истории или ремесло историка - издание второе, дополненное, М.: «Наука», 1986. 234 с.
2. Валк С. Н. Избранные труды по археографии: научное наследие. СПб., 1991. 365 с.
3. Лаппо-Данилевский А. С. Методология истории. – М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006. (Серия «Университетская библиотека Александра Погорельского»). 472 с.
4. Шмидт С. О. Путь историка: избранные труды по источниковедению и историографии. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 1997. 618 c.
5. Пушкарев Л.Н. Классификация русских письменных источников по отечественной истории. М.: Наука, 1975. 282 с.
6. Суржикова Н. В. Эго-документы: интеллектуальная мода или осознанная необходимость? (Вместо предисловия) // История в эго-документах: Исследования и источники. – Екатеринбург: Издательство "АсПУр", 2014. – С. 6–13.
7. Dekker R. Family, Culture and Society in the Diary of Constantijn Huygens Jr., Secretary to Stadholder-King William of Orange. London–Boston: Brill, 2013. X. 195 p.
8. Dekker R. The Diary of Constantijn Huygens Jr Secretary to Stadholder-King William of Orange Selected and Translated by Rudolf Dekker Panchaud Amsterdam 2015. X. 263 р.
9. Vermeer L. (2020). Stretching the Archives: Ego-documents and Life Writing Research in the Netherlands: State of the Art. BMGN - Low Countries Historical Review, 135(1), 31-69. https://doi.org/10.18352/bmgn-lchr.10784
10. Троицкий Ю. Л. Аналитика эго-документов: инструментальный ресурс историка // История в эго-документах: Исследования и источники. – Екатеринбург: Издательство "АсПУр", 2014. – С. 14–31.
11. Филатова Н. М. Подходы к изучению эго-документов в современной исторической науке в свете «лингвистического поворота» // Документ и «документальное» в славянских культурах: между подлинным и мнимым: Сборник научных трудов / Ответственный редактор Н.М. Куренная. – Москва: Институт славяноведения РАН, 2018. – С. 24–40.
12. Wal M.J. van der; Rutten, G.J. Advances in Historical Sociolinguistics; Touching the Past. Studies in the historical sociolinguistics of ego-documents. 2013. X 1-17.
13. Dossena Marina. «Marijke J. van der Wal & Gijsbert Rutten: Touching the Past. Studies in the Historical Sociolinguistics of Ego-documents» Journal of Historical Sociolinguistics, vol. 1, no. 2, 2015, pp. 307-310.
14. Greyerz Kaspar von. «Ego-Documents: The Last Word? German History 28 (2010): 273 – 282.
15. Галашева Т.Н. Дневник пинежского крестьянина П. Н. Никифорова 1914 г.: война и плен глазами солдата // Словесность и история. 2023. № 2. С. 75–105.

Список источников:
16. Саар Г.П. Источники и методы исторического исследования. – Баку, 1930. 169 с.
17. Источниковедение: учеб. пособие отв. ред. М. Ф. Румянцева; Нац. исслед. ун-т «Высшая школа экономики». – М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2015. 685 с.
18. Сиренов А.В., Твердюкова Е.Д., Филюшкин А.И. Дневники // Источниковедение: учебник для академического бакалавриата. М.: Юрайт, 2015. С. 301–305.
19. Приймак Н. И., Валегина К. О. Мемуары, дневники, письма как исторический источник: учебное пособие. – СПб.: «Издательство «ЛЕМА»», 2018. 72 с.
20. Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. Отделение историко-филологических наук. 2-е изд., доп. – М.: Наука, 2003. 486 с.