Русская литература | Филологический аспект №03 (119) Март 2025

«Безвестные мечтатели» начала ХХ века К. Паустовский, М. Волошин: литература на изломе эпох

Галяс Ирина Анатольевна
Кандидат философских наук, доцент, доцент кафедры «Социально-философские и политические науки», ФГАОУ ВО «Севастопольский государственный университет»; РФ, Севастополь, e-mail: korol_irina9@mail.ru
Руденко Жанетта Анатольевна
Старший преподаватель кафедры «Русская филология и русский язык как иностранный», ФГАОУ ВО «Севастопольский государственный университет»; РФ, Севастополь, e-mail: riv1953@yandex.ru

Аннотация: В статье акцентируется внимание на анализе отдельных художественно-документальных текстов К. Паустовского в книге «Повесть о жизни» и философских размышлениях М. Волошина о сущности социальных катаклизмов в России начала ХХ в.; выявляются некоторые лексические образные средства, передающие собственно-личностное мироощущение и мировосприятие прозаиков от событий кризисной катастрофической эпохи рубежа веков с ее стремительными цивилизационными трансформациями и романтическими идеалами. Привлекается внимание к попытке писателей начала ХХ в. выработать принципиально новую концепцию видения человека, стремящегося рассмотреть в историческом – личное, сделать опыт веков, движение времён достоянием своего внутреннего мира.
Ключевые слова: лексические средства, историческое время, социальные катаклизмы, К. Паустовский, М. Волошин.

Galyas Irina Anatolyevna
Cand. Sci. (Рhilosophy), Associate professor at the Department of Social, Philosophical and Political Sciences, Sevastopol State University, Russia, Sevastopol
Rudenko Zhanetta Anatolyevna
Senior lecturer of the Department of Russian Philology and Russian as a Foreign Language, Sevastopol State University, Russia, Sevastopol

Abstract: The article focuses on the analysis of individual art-documentary texts of K. Paustovsky in the book ‘A Tale of Life’ and philosophical reflections of M. Voloshin about the essence of social cataclysms in Russia at the beginning of the twentieth century; some lexical figurative means are revealed, which convey the prose writers' own personal worldview and world perception from the events of the crisis catastrophic epoch of the turn of the century with its rapid civilizational transformations and romantic ideals. Attention is drawn to the attempt of the early 20th century writers to develop a fundamentally new concept of human vision, seeking to consider the personal in the historical, to make the experience of the ages, the movement of the times an asset of their inner world.
Keywords: lexical means, historical time, social cataclysms, K. Paustovsky, M. Voloshin.

Актуальность настоящей темы определяется необходимостью тщательного переосмысления художественно-документальной русской литературы начала ХХ в. и смысловых векторов ее развития; анализа цивилизационных трагических процессов рубежа двух столетий в России и их отображения в искусстве кризисной эпохи.

К. Паустовский и М. Волошин – современники, творчество которых приходится на один из самых сложных периодов в истории России, истории русской культуры и литературы на рубеже излома эпох – XIX-ХХ столетий. Происходившие в стране потрясения начала ХХ ст.: поражение в Русско-японской войне, Первая русская революция, вызванная Кровавым воскресеньем, Первая мировая война, два переворота 1917 года и Гражданская война – нашли свое отражение в творчестве философов, писателей и поэтов, пытавшихся осмыслить трагедию целого поколения молодых людей, попавших под «жернова истории».

В литературе этот период часто обозначают как Серебряный век. «Серебряный век как социокультурный феномен воплощался в совокупности процессов и явлений неоромантического характера, протекавших в русской культуре и выражавших мировидение интеллектуально-творческих слоев интеллигенции, объединенных разрывом с позитивистско-народнической культурной традицией в поисках средств духовно-нравственного совершенствования мира» [1, с. 26]. Однако уточним: не все творческие личности начала столетия экспериментировали с новыми художественными направлениями и стилями, с выразительными средствами русского языка.

М. Волошин признан поэтом культуры Серебряного века. К. Паустовский заслуженно считается классиком русской литературы ХХ в. Поэта, философа М. Волошина и прозаика К. Паустовского объединяет:

- во-первых, историческое время – революционные события и социальные катаклизмы, происходившие в России в начале ХХ в., ставшие не только фоном действия, а одним из основных сюжетных двигателей их творческого отражения в литературе: в документально-художественной прозе К. Паустовского, в поэтическом слове М. Волошина;

- во-вторых, творчество К. Паустовского и М. Волошина – это художественно-философские размышления, обусловленные попыткой авторов через призму литературы проанализировать вечные проблемы отношений личности во взаимосвязанных системах Универсума: «человек-природа», «человек-общество» и «человек-человек»; показать противоречивую сущность человека в условиях трансформационных социально-политических изменений в России начала ХХ в.;

- в-третьих, творческое наследие прозаика К. Паустовского и поэта, публициста М. Волошина объединяет попытка авторов проникнуть в тайны человеческой души; найти красоту и смысл существования личности сквозь призму космического мироздания.

Паустовский рассуждает о необходимости гармонии всего живого - человека и природы как двух сил, которые сливаются в гармонии бытия. Максимилиан Волошин, верящий в «правоту верховных сил», рассматривает Человека как микрокосмос и частичку Вселенной, в котором он (Человек) «участник замыслов» Творца.

Важно отметить, что большинство поэтов, писателей и художников начала ХХ в. стремятся выработать принципиально новую концепцию видения человека, стремящегося распознать в историческом – личное, сделать опыт веков, движение времён достоянием своего внутреннего мира и передать собственное мироощущение кризисной катастрофической эпохи рубежа веков в своем творческом наследии.

В воспоминаниях Викентия Вересаева о деятелях литературы и искусства начала ХХ в. подчеркивается их неискушенность в области понимания общественно-политических процессов в России, их абсолютную неспособность влиять на эти процессы и противостоять им. «Вячеслав Иванов, Брюсов, Мережковский, Андрей Белый, Бальмонт, Волошин – все это были люди с широким и глубоким образованием. Но замечательно вот что: все перечисленные модернисты были люди исключительно образованные в области литературы, истории, философии, религии, искусствоведения, лингвистики, многие даже – в области естествознания, но – по крайней мере те, с которыми мне приходилось сталкиваться, – были изумительно наивны и нетверды в вопросах общественных, экономических и политических; здесь их твердый и решительный шаг сменялся слабою колеблющейся походкой, и не стоило большого труда сбить их на землю» [5, с. 127]. Существует мнение, что даже при понимании исторического смысла происходящих в обществе процессов сложно дать им однозначную (положительную или отрицательную) оценку.

Деятелям литературы и искусства было непросто, находясь в исторических реалиях, дать истинную, объективную и справедливую оценку происходящим в России событиям и процессам. Задача авторов художественных произведений состояла в передаче хроники эпохи и отражения ее духовно-нравственного социального наполнения в массах: отображения мыслей, эмоций, чувств, переживаний, страданий и поступков людей в условиях хаоса и аномии.

Одним из современников эпохи, заявившим о себе в жанре художественно-документальной прозы, стал русский писатель, продолжатель классических чеховских и бунинских традиций, мастер новеллы и короткого рассказа Константин Паустовский.

Профессор Л.П. Кременцов, исследователь творчества К.Г. Паустовского, считал, что автор «Начала неведомого века», «будучи чутким к требованиям эпохи, «подчинил свое творчество ее задачам, оставаясь при этом верным своим идеалам и своей поэтике» [2, с. 34].

Названное произведение последовательно повествует о первых годах революции, Гражданской войны, о трагедии и хаосе этого смутного времени (при этом Паустовский сознается, что плохо разбирался в запутанной обстановке после Февральской революции, когда «государство разваливалось, как ком мокрой глины» [14, с. 519].

Для художественно-документального текста, транслирующего его видение реалий, явлений и событий истории, характерно использование таких поэтических средств отражения чувств и впечатлений, как сравнение и эпитет: государство – мокрый ком глины, а путь армии демобилизованных по железным дорогам номинируется определением «бесшабашный». Осмелимся предположить, что значение «бесшабашный» (путь) связано со значением слова «шабаш», которое в словаре Даля трактуется как «суббота, праздник, день молитвы» [10, с. 336]. Однако путь солдат домой, чтобы строить светлое социалистическое будущее, сопровождается действием, выраженным глаголом «валила» (армия), круша при этом сакральные места (кладбища), «выдергивая кресты и бросая их в топку паровозов», прикрепляя к вагонам взятые с этих же могил железные венки, расстреливая при малейшей задержке эшелона станционных служащих, «выбрасывая в пути под откос всех штатских» [14, с. 545].

В реальности уничтожались традиции русского народа, святое наследие предков, та самая культура, о спасении которой впоследствии в разговоре с министром Франции скажет Паустовский [4, с. 40]. Историческим духовным стержнем в воспитании русского человека столетиями была христианская православная традиция с ее высшими морально-нравственными, эстетическими ценностями и идеалами. Неизбежное столкновение с новой социальной реальностью (хаос и аномия) способствовало пробуждению в человеке эгоизма, агрессии и варварства. Утрата религиозно-нравственных идеалов привела к падению нравов, равнодушию и безразличию русского человека к традиционным идеалам.

В Толковом словаре С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой глагол «крушить» (высок.) трактуется «как с силой ломать, уничтожать» [12, с. 310]. Лексема «валить» трактуется как идти, двигаться или падать массой, во множестве (разг.) [12, с. 68]. Использование в тексте лексем (глаголов), относящихся к разным стилям, придает высказыванию экспрессию. Употребляемые Паустовским выразительные средства, с нашей точки зрения, являются индивидуально-авторскими.

Также прослеживается ассоциация с высказыванием В. Короленко о том, что «народ, который приступает к устройству социальной справедливости через грабежи, который начинает царство справедливости допущением бессудных расстрелов…, такой народ далек от того, чтобы стать во главе лучших устремлений человечества» [11, с. 216]. Имеется ввиду не весь русский народ, а партийная элита большевиков, в которой существовала внутренняя идеология, во многом противоречащая официально декларируемым лозунгам.

Паустовский подмечает, что «время первых месяцев революции было наполнено сознанием непрочности происходившего и ожиданием неумолимых перемен» [14, с. 516].

Февральскую революцию писатель встречает с мальчишеским восторгом, наивно полагая «что эта революция может внезапно переменить всех людей к лучшему…» [14, с. 518]. Подсознательно, возможно, Паустовский апеллирует к прецедентному тексту Евангелия, где все совершается по слову Божию и приносятся жертвы на алтарь христианской истины, а в нашем случае на алтарь социальной справедливости и свободы.

Уточним, что Евхаристическая Жертва в христианстве совершается в воспоминание Крестной Жертвы Христовой, и приносится через совершение литургии, поэтому и называется «бескровной». Согласно одному из представлений, Иисус Христос пришёл, чтобы изменить, обновить естество души человека и создать её вновь, растворив Божественным Духом. Этот процесс рассматривается в православии как залог спасения, вечности и бессмертия души. Возможно, Паустовский, будучи «…недалеким от веры человеком…» (как писала его падчерица Галина Арбузова), верит в духовные метаморфозы преобразования человека, которые мистическим образом могут изменить и преобразовать души людей: «Мне казалось, что человеку не так уж трудно ради бесспорных ценностей революции отказаться от пережитков прошлого, от всяческой скверны п прежде всего от жажды обогащения, национальной вражды и угнетения себе подобных» [14, с. 518].

Однако вскоре он убеждается, что его «прекраснодушные настроения – наполовину дым и тлен», т.к. «человек меняется не так просто и революция пока что не уничтожила ни ненависти, ни взаимного недоверия», поэтому многое он принимает, иное отвергает особенно все, что казалось ему пренебрежением прошлой культуре, замещенной новой революционной властью на гуманистическую советскую идеологию [14, с. 518].

Уже впоследствии в 1962 году на вопрос министра культуры Франции писателя Андрэ Мальро: «Отчего Советская литература столь уступает литературе прошлого?» – Паустовский ответил: «Нашей главной задачей было спасти культуру» [4, с. 40]. Вероятно, прозаик ведет речь о сохранении высоких морально-нравственных ценностей в духовной культуре прошлого, которые столетиями сохраняли наши предки и проповедовали классики русской литературы ХIХ в.: Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский, А. П. Чехов, И. Бунин.

Паустовский верил, что в начале столетия «духовная культура и ее творческие факторы — искусство и наука — не умерли и не могут умереть... Искусство замолкло потому, что в самых глубинах его, в самой сердцевине зреют новые зерна гнева, радости и спокойного созерцания, и эти новые зерна дадут свой вешний цвет. Недалеко то время, когда снова над нами будет с удесятеренной силой властвовать искусство, когда оно снова овеет нас своей вековечной мудростью, своими образами, выплавленными на революционном огне, своими порывами, созданием новых ценностей, которых мы не ждем и не можем предугадать» [16, с. 264].

В постреволюционный период писатель приходит к выводу, что «жизнь народа требовала ясности цели, точного приложения труда. Оказалось, что утверждение справедливости и свободы требует большой черной работы и даже жестокости» [14, с. 517].

При этом Паустовский не разъясняет что означают эти лексемы с абстрактным значением, вероятно, потому что «…пока эту жизнь трудно было себе представить… простое наше существование теряло по временам реальность и становилось зыбким, как марево» [14, c. 537]. Однако несмотря на всю «смену понятий» нового времени, прозаик остается верен своей идее целостности мира, идее гармонии человека и природы, своей художественной философии, в которой естественной первоосновой мира является природа, та среда, без которой не может существовать человек. Писатель утверждает, что именно природа влияет на моральное, эстетическое и душевное состояние человека.

Эти идеи определили духовную близость К. Паустовского и М. Волошина.

Максимилиан Волошин, поэт, мыслитель и талантливый художник-акварелист Серебряного века, очевидец исторических событий в России начала ХХ века был современником Паустовского (прозаик его видел и слышал лично).

В своей знаменитой книге «Повесть о жизни» (рассказ «Кафе журналистов») прозаик воспроизводит страстные дискуссии – «бурные политические схватки за шаткими столиками» завсегдатаев, удивительных молодых людей своего времени о процессах, происходящих в России, о хаосе и разрушении монархической формы правления, о чертах нового строя, о проблемах социальной справедливости – гармонии в обществе и счастье для каждого человека.

«В этом кафе можно было встретить Андрея Белого и меньшевика Мартова, Брюсова и Бальмонта, слепого вождя московских анархистов Черного и писателя Шмелева, артистку Роксанову – первую чеховскую "чайку", Максимилиана Волошина, Потапенко, поэта, Агнивцева и многих журналистов и литераторов всех возрастов, взглядов и характеров» [14, с. 542].

Эпизод встречи с М. Волошиным на его лекции в кафе журналистов Паустовский описывает кратко, передавая не столько содержание доклада, сколько собственное впечатление от эмоционального настроя поэта и его отстраненность от публики в процессе рассуждений о событиях в России. Прозаик обращает внимание на голос Волошина и его переживания от социальных катаклизмов: «Волошин говорил как бы для себя, забыв о слушателях. Он говорил о войне, о железном времени, завладевшем миром, и спрашивал глухим трагическим голосом, вглядываясь в глубину пустого зала, - да полно, нужны ли этому тяжкому веку поэты и художники?» [14, с. 544].

В Толковом словаре С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой слово «трагический» определяется «как ужасный, потрясающий; полный страдания» [12, с. 807]. Слово «глухой» в одном из значений трактуется как «смутный, затаённый, скрытый» [12, с. 133].

Эти лексические средства передают эмоциональные переживания Волошина по отношению к событиям военного времени. Само военное время, «…когда нужно не думать, а делать. Не думая – делать» (стрелять), Волошин номинирует как такое, которое бывает только «…у зверей…» [17. с. 186].

Как известно, Волошин написал военному министру Дмитрию Савельевичу Шуваеву: «…лучше быть убитым, чем убивать. Я отказываюсь быть солдатом, как Европеец, как художник, как поэт… Я преклоняюсь перед святостью жертвы гибнущих на войне и в то же время считаю, что для меня, от которого не скрыт ее космический моральный смысл, участие в ней было бы преступлением» [9, с. 540].

Недаром М. Цветаева сравнивала Волошина с солнцем, которое светит всем. Он спасал не красных и белых, он спасал любого человека от «своры людской». Лексема «свора» в Толковом словаре С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой в переносном значении трактуется как «сборище, шайка (разг. презр)» [12, с. 705]. Позволим предположить, что это определение, следует отнести к индивидуально-авторским. С помощью него прозаик М. Волошин выражает свое отношение к тем, кто совершил переворот и строит новое социалистическое общество.

На лекции в театре в саду «Эрмитажа» поэт рассуждает о национальных потрясениях и трансформациях Европы в эпоху Нового времени, о злодеяниях войны против искусства, о трагической судьбе ирландских и французских поэтов и выражает искренние чувства горечи и печали от убийств и трагедий, которые приносят войны как испытание для всего человечества.

«Страшный список злодеяний войны против искусства все возрастал. Голос Волошина становился все глуше.

Пусть так. Но в чем же выход?

Об этом Волошин не сказал ни слова» [14, с. 544].

Убийство человека как средство наказания за другую гражданскую позицию, поэт называл проявлением «животного инстинкта»: «...не могу же я влезть в гимнастерку и стрелять в живых людей только потому, что они думают иначе, чем я» [17, с. 186].

Именно в этом отношении к человеческой Жизни проявляется нравственная миролюбивая позиция Волошина. В эпоху всеобщего ожесточения и слепоты он определил свою миссию как гуманиста: «...надо, чтобы кто-то стоял в своей келье на коленях и молился за всех враждующих: и за врагов, и за братьев... надо, чтобы оставались люди, которые могут противиться чувству мести и ненависти и заклинать обезумевшую реальность – благословением. В этом высший религиозный долг в этом «Дхарма» поэта» [7, с. 610].

В мемуарах очевидцев: В. Вересаева, С. Маковского, В. Рождественского, Н. Чуковского, лично знакомых с М. Волошиным, – прослеживается общая мысль, что в политическом отношении поэт не считал себя ни большевиком, ни белым., а в действительности стоял только в стороне [5, с. 128 ]. В годы Гражданской войны Волошин видел себя и свое предназначение «в борьбе с террором, - независимо от его окраски» [8, с. 252].

В своих воспоминаниях о революционном смутном времени потрясений, террора и нелепостях гражданской войны в России поэт размышляет как философ: «В слове “Революция” соединяется много понятий, но когда мы называем Великую Революцию, то, кроме политического и социального переворота, мы всегда подразумеваем еще громадный духовный кризис, психологическое потрясение целой нации» [6, с. 281].

Важно отметить, что М. Волошин, как и К. Паустовский, изначально приняли Февральскую и Октябрьскую революции как закономерное событие в судьбе России, истинный смысл последствий и необратимых перемен которых вряд ли им был сразу понятен.

В письме Волошина к Б.В. Савинкову (1915 г.) звучит мысль о том, что ему чужды социальные иллюзии: «Я в практические результаты русской революции не верю совсем. Но она – горн, в котором плавятся законы новой морали – и потому я благословляю ее целиком» [9, с. 397].

В позиции поэта нет осуждения или оправдания самого события революции. Самый главный интерес Волошин проявляет к личности человека, его нравственной сущности и побудительным мотивам поступков, совершаемых им в условиях хаоса и аномии. Поэт акцентирует свое внимание на неожиданных превращениях Человека, его взлетах и падениях в ситуациях социально-исторических кризисов и конфликтов. Взлет в творчестве самого Волошина произошёл именно в революционные годы, когда, по мнению русского поэта Сергея Маковского,  «...нужно было “потерять Россию”, ту благословенную, чудотворную Россию, которую “Октябрь” втаптывал в кровь и грязь, чтобы он обрел ее в себе… И вдруг забили в нем какие-то изглуби русские истоки: он вырос в эти революционные годы, проживая в своем возлюбленном Крыму, в Коктебеле, вырос в крупного поэта» [5, с. 131].

В воспоминаниях В. Вересаева о Волошине писатель отмечает: «Революция ударила по его (Волошину) творчеству, как огниво по кремню, и из него посыпались яркие, великолепные искры. Как будто совсем другой поэт явился, мужественный, сильный, с простым и мудрым словом...» [5, с. 130].

Следует отметить, что в последующих поэтических обобщениях, статьях, опубликованных и незавершенных, заметках, письмах Волошина после Октябрьской революции происходит серьезный анализ исторических процессов в формировании новой России, в которых поэт выступает как философ и историк. Как философ Волошин пытается осмыслить нравственные проблемы свободы, счастья и справедливости человека в обществе и приходит к выводу, что: «Социальный Рай на земле находится в полном противоречии с “царством Божьим внутри нас”» [7, с. 350]. Использование Волошиным фразы Евангелия «Царство Божие внутри вас» вероятно, подразумевает особое сознание человека, в котором чистота помыслов соответствует нравственным деяниям личности. Социальный рай как идеальное пространство для общего процветания, в котором решена проблема социального неравенства и справедливости, с точки зрения Волошина, задача сверхсложная. «Справедливость остается священной, пока она принадлежит Господу Богу. В человеческих руках она превращается в таблицу для умножения трупов» [7, с. 784].

В условиях войн и социального хаоса в человеке стихийно проявляются самые низкие пороки: эгоизм, жадность, жестокость и насилие, лицемерие и властолюбие. Истоки этих пороков могут быть разными, но они коренятся во внутренней противоречивой природе человека. Обязанность каждого человека – оставаться Человеком и бороться с пороками, которые ведут к бездуховности и агрессии.

В суровые годы революции Паустовский и Волошин пытались сохранить веру в Человека, в идеи «свободы, равенства и братства» как мечту, которая вдохновляла на творчество в сложные времена перемен. Паустовский, размышляя о роли мечты в жизни, писал: «...мечты не должны быть оторваны от действительности. Они должны предугадывать будущее и создавать у нас ощущение, что мы уже живём в этом будущем и сами становимся иными» [15, с. 463].

В повести «Золотая роза», посвящённой тайнам писательского труда, Паустовский создает литературный образ своего единомышленника – «безвестного мечтателя» М. Пришвина, творчество которого наполнено светом, радостью и любовью ко всему живому. Писатель подчеркивает, что «Только единомышленнику можно безнаказанно поверить мечту. Таким единомышленником безвестных наших мечтателей и был Пришвин» [13, с. 357].

По нашему мнению, используемое Паустовским индивидуально-авторское средство («безвестные мечтатели») (выделено авторами статьи. – И. Г., Ж. Р.), будет уместно отнести к самому автору «Начало неведомого века» и его современнику М. Волошину. «Хрустальная проза» К. Паустовского не сразу нашла своего читателя – его истинные художественные шедевры отличаются особой гармонией, изяществом, блеском, игрой и утонченностью формы — всеми чертами, присущими элитарной культуре, требующей от читателя особого знания и понимания. Высокую оценку в Советском Союзе и за рубежом творчество К. Паустовского получило только в 50-60-ые годы ХХ в.

Имя М. Волошина, его поэзия, философские статьи, дневники и письма находились в Советском Союзе под фактическим негласным запретом с конца 20-ых и до начала 70-ых годов ХХ в. Признание таланта, творчества поэта и прозаика произошло только через 40 лет после его смерти.

Таким образом, проанализировав отдельные художественные документально-исторические произведения К. Паустовского и философские размышления М. Волошина о сущности социальных катаклизмов в России начала ХХ века, мы приходим к следующим выводам.

В рассказах К. Паустовского «Водоворот» и «Кафе журналистов» прозаик выражает свое разочарование от результатов цивилизационных революционных катастрофических преобразований в России, в утопические идеи которой «свято» верила русская интеллектуально-творческая интеллигенция.

В ситуации хаоса и аномии общества Паустовский открывает для себя горькую правду о том, что идеалы справедливости и свободы – мнимые абстрактные романтические идеи, достижение которых в реальности «требуют большой черной работы». Индивидуально-лексические средства, используемые прозаиком для передачи собственных мыслей и чувств в процессе оценки происходящих событий, также абстрактные, но с глубоким нравственным смыслом. Вывод, к которому приходит Паустовский: быстротечные духовные нравственные метаморфозы преобразования духовного мира человека за короткий период времени в реальности невозможны.

Максимилиан Волошин как историк и философ в процессе своих рассуждений о цивилизационной трансформации России также пытается осмыслить нравственные проблемы свободы, счастья и справедливости человека в обществе. Основной вывод, к которому приходит мыслитель в поисках средств духовно-нравственного совершенствования мира – это поиск пути к гармонии Космоса и человека, «впитывание» личностью в себя красоты природы, проникновение в ее высшую иррациональную реальность.

М. Волошин ассоциируется в сознании современников как человек не изменивший самому себе, мудрый и благородный, вразумляющий словом и делом философ, благословляющий людей на добрые и светлые помыслы, независимо от их идеологии, гражданской позиции и мировоззренческих ориентиров.

К. Паустовский и М. Волошин удивительным образом связаны не только стремлением «прозреть» во времени и отобразить в своем творчестве изменяющееся историческое пространство, но и своими устремлениями выработать принципиально новую концепцию видения человека, духовно-нравственное совершенство которого возможно только в душевно-духовной гармонии мира Человека как микрокосма, и Природы как среды и части большого макрокосма. Именно в этом похожи два единомышленника, два мудрых и талантливых гения начала ХХ в.: «в мечтах о прекрасном будущем — о жизни, какой она может и должна быть для счастья всех без исключения людей. Это прекрасное далеко –“удел ищущих и мечтателей”» [3, с. 79].

Практическая значимость исследования заключается в том, что его материалы могут быть использованы в вузах гуманитарного профиля при изучении историко-литературных курсов по проблемам анализа документально-художественного жанра литературы как «литературы факта». Полученные данные могут найти применение в учебно-методической деятельности при создании учебников, учебных пособий по «Истории русской литературы XX в.».

1. Воскресенская М.А. Феномен Серебряного века: проблемное поле культурно-исторического осмысления. Вестник Томского государственного университета. История.2017. №48.- С. 20-27.
2. Кременцов Л.П. Проблема творческой эволюции писателя (К. Г. Паустовский): диссертация доктора филологических наук: спец.:10.01.02. М., 1984. - 359 с.
3. Новикова-Строганова А. Хрустальная проза К. Паустовского (К 130-летию писателя) // Зинзивер. 2023. №4 (№136). - С. 72-79.
4. Рудик И.В. К. Паустовский в годы оттепели / Международная научно- практическая конференция «Наследие К.Г. Паустовского и современность: экология, культура, нравственность». Материалы конференции. Рязань. 29-31 мая 2007 г. - С. 40-42.

Список источников
5. Говсиевич Е.Р. Серебряный век глазами очевидцев: 26 писателей-мемуаристов о 26 писателях Серебряного века (Обзор мемуарной литературы). М.: 2013. - 415 с.
6. Волошин М. А. Собрание сочинений: в 13 т. М.: Эллис Лак 2000, 2005. Т. 3. - 609 с.
7. Волошин М. А. Собрание сочинений: в 13 т. М.: Эллис Лак 2000, 2007. Т. 6. Кн.1. - 896 с.
8. Волошин М. А. Собрание сочинений: в 13 т. М.: Эллис Лак 2000, 2006. Т. 7. Кн.1. -544 с.
9. Волошин М. А. Собрание сочинений: в 13 т. М.: Эллис Лак 2000, 2011. Т.10. - 832 с.
10. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М.: РИПОЛ классик, 2006. Т. 4. Р – Я. - 668 с.
11. Короленко В. Письма к Луначарскому // Новый мир, №10- Октябрь, 1988 г. С. 198-218.
12. Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка: 80 000 слов и фразеологических выражений. Изд-е 4-е, доп. М.: Азбуковник, 1998. – 939 с.
13. Паустовский К. Г. Собрание сочинений: в 9-ти т. Т. 3. Кн. первая—третья. М.: Худ. лит., 1982. - 687 с.
14. Паустовский К. Г. Собрание сочинений: в 9-ти т. Т. 4. Кн. первая—третья. М.: Худ. лит., 1982.- 734 с.
15. Паустовский К. Г. Собрание сочинений: в 9-ти т. Т. 7.— М.: Худ. лит., 1983. - 576 с.
16. Паустовский К. Г. Собрание сочинений: в 9-ти т. Т. 8. М.: Худ. лит., 1984. - 447 с.
17. Цветаева М. И. Живое о живом: очерки о Валерии Брюсове, Константине Бальмонте, Максимилиане Волошине, Михаиле Кузмине, Осипе Мандельштаме, Андрее Белом с рисунками поэтов — М.: Изд. АСТ, 2022. - 240 с.