Теория языка | Филологический аспект №03 (107) Март 2024

УДК 159.95

Дата публикации 31.03.2024

Автобиографический и психоаналитический дискурсы в «Дневнике одного гения» Сальвадора Дали

Шугайло Ирина Васильевна
кандидат философских наук, доцент, магистрант программы в СПбГУ «Дискурс и вариативность английского языка», Россия, г. Санкт-Петербург, E-mail: vshugajlo@yandex.ru

Аннотация: Статья описывает язык автобиографического и психоаналитического дискурсов, использованных С.Дали в тексте его автобиографии. Автобиографический дискурс, являясь одним из самых древних, изучен исследователями с разных сторон, между тем как психоаналитический дискурс явно недостаточно и чаще как разновидность художественного при анализе художественных артефактов XX века. В статье дан анализ языка этих двух дискурсов, использованных в тексте дневника. Дали, являясь поклонником психоанализа, применяет его методы при описании собственной судьбы.
Ключевые слова: автобиографический дискурс, психоаналитический дискурс, двойники, нарциссизм, самопрезентация, сюрреализм.

Autobiographical and psychoanalytic discourse in the “Diary of a genius” by S. Dali

Shugaylo Irina Vasilevna
PhD in Philosophical Sciences, docent, Magister of the programme “Discourse and variations of English language”, Russia, St. Petersburg.

Abstract: The article deals with the language of autobiographical and psychoanalytic discourses used by S. Dali in the text "Dairy of a Genius". Autobiographical discourse, being one of the most ancient, has been studied by researchers from different sides, while psychoanalytic discourse is clearly insufficient and more often was considered as a kind of artistic in the analysis of artistic artifacts of the XX century. The relevance of the article lies in the analysis of the language of these two discourses used in the text of this diary.
Keywords: autobiographical discourse, psychoanalytical discourse, doppelgangers, narcissism, self-presentation, surrealism.

Правильная ссылка на статью
Шугайло И.В. Автобиографический и психоаналитический дискурсы в «Дневнике одного гения» Сальвадора Дали // Филологический аспект: международный научно-практический журнал. 2024. № 03 (101). Режим доступа: https://scipress.ru/philology/articles/avtobiograficheskij-i-psikhoanaliticheskij-diskursy-v-dnevnike-odnogo-geniya-salvadora-dali.html (Дата обращения: 31.03.2024)

 

                                         «…вместо того, чтобы прислушиваться к себе изнутри,

я начинаю слушать себя снаружи».

С. Дали

Жанр автобиографии всегда имел большую значимость для воспитания молодого поколения. Его элементы появляются уже в античности в работах философов Древней Греции. Как пишет А.В. Ващенко, «Философия развивалась древнегреческими мыслителями, с одной стороны, как теория (как дискурс), с другой стороны – как практика, практика жизни» [1, c. 26]. Наряду с вымыслом и покрывающими воспоминаниями, накладывающимися, как правило, во взрослом возрасте на детские впечатления и реминисценции, автобиография интересна еще и тем, что волей-неволей зачастую описывает социальный, политический, культурный фон происходящего [2; 3; 4; 5]. Учитывая большое количество социальной, политической, культурной, фактической информации в автобиографиях, дневниках, воспоминаниях, некоторые исследователи используют единственный термин, принятый в науке, для описания подобной литературы, – «документальная литература» [6]. Другие пользуются понятием «литература воспоминаний», или «мемуаристика» [7; 8; 9]. Начиная с работ В.И. Карасика, филологи могут говорить о автобиографическом дискурсе, когда мы имеем дело с агентом дискурса, с его личностным хронотопом, выстроенном в повествовании, особенными целями, задачами, прецедентными текстами этого дискурса, особыми клише и авторской поэтикой [10, с. 200 – 208].  Исследованию автобиографического дискурса посвящали работы отечественные и зарубежные авторы, такие как В. А. Даулетова, Т. Б. Дианова [11; 12]. Однако примеры автобиографического дискурса, как пишут исследователи, в произведениях художников изучены крайне мало. Между тем, как рядом исследователей признается огромная роль бессознательных мотивов и образов в творчестве [13; 14]. Э.К. Вежлева и И.В. Шугайло отмечают бессознательное как важнейший элемент в создании художественного произведения [15]. Шугайло выделяет внутри медицинского дискурса психотерапевтический, как обладающий собственной спецификой и опирающийся на иные прецедентные тексты, а «значимые «родительские фигуры» психотерапевта и психоаналитика, от которых ждут помощи и поддержки, наделяются статусом «носителя истины» [16].

Можем ли мы говорить об объективности, когда имеем дело с автором, ярко художественно одаренным и наделенным огромной фантазией? Думается, это вопрос спорный: в такой же степени описания реальности художником будут «объективны», как язык описания сновидений близок по содержанию к самому сновидению. Задача данной работы – показать особенности автобиографического и психоаналитического дискурса, интегрированного в художественный текст на примере «Дневника одного гения» С. Дали. В анализе текста «Дневника одного гения» автор использует интертекстуальный подход, показывая полифоническое переплетение двух типов дискурса, использует психоаналитические методы анализа, обращая внимание как на прецедентные тексты, так и на семиотический подтекст образов художника. Как представитель сюрреализма, Сальвадор Дали стремился показать «изнанку» мысли, образа, прообраз, для чего широко использовал язык психоанализа, что очевидно в «Дневнике одного гения». Методы психоанализа служили теоретическим обоснованием для многих художественных находок сюрреализма, поэтому этот художественный текст отчасти будет и ключом к пониманию принципов и поэтики сюрреализма как художественного течения.

Думается, что автобиографический дискурс, находящийся на стыке художественной и документальной прозы, на примере С. Дали сочетается еще и с психоаналитическим дискурсом, содержит богатый потенциал для описания методов и средств этого микста. Очевидно, что этот необычный текст автобиографии содержит материал для изучения и практик самопрезентации художников. В данной статье предпринята попытка анализа указанных типов дискурса в автобиографии художника. Материалы анализа могут быть использованы на лекциях по теории языка, культуры, анализа рекламных текстов. Чтение и анализ автобиографических текстов, по мнению Е.В. Ковановой, «развивает воображение, расширяет кругозор, повышает общую культуру студентов и может быть использовано как материал анализа на семинарских занятиях, при выполнении творческих проектов» [3, c. 199]. Материал автобиографий интересен и тем, что откровения, фантазии, признания, воспоминания отражают и бытийный дискурс с его глубиной постановки и анализа проблем.

Агентом автобиографического дискурса в тексте «Дневника одного гения» выступает сам Сальвадор Дали. В тексте представлен как институциональный дискурс (так как автор описывает себя как представителя профессионального сообщества художников), так и личностно-ориентированный дискурс (большое количество фантазийного материала). Клиентами выступают простые люди, читатели, которые отделены от автора пропастью и совершенно иным качеством пространства и времени (хронотопом). Новаторство жанра автобиографии Дали дополняет нескромным дополнением: «это первый дневник, написанный гением» [17, с. 7]. Автор убежден в своем высоком предназначении, на что указывает ему знак его имени: «Как на то указывает мое собственное имя Сальвадор, Спаситель, я предназначен самой судьбою не более не менее как спасти современную живопись от ленности и хаоса» [17, с. 254]. Живопись для Дали, наряду с литературой, фотографией, кинематографом, любовью была способом познания мира. Художник пишет: «Мне необходимо было найти в живописи этот самый «квант действия», который управляет нынче микрофизическими структурами материи, и найти это можно было, только призвав на помощь мою способность провоцировать – а ведь я, как известно, непревзойденный провокатор – всевозможные случайные происшествия, которые могли ускользнуть от эстетического и даже антимистического контроля, дабы иметь возможность сообщаться с космосом…живопись, живокисть, живописать…, космопись, космокисть, космописать» [17, с. 315]. Гений выступает исследователем гениальности и оригинальности даже в быту: так лакированные башмаки меньшего размера повышают усилить дар красноречия (элемент самопрезентации).

Наличие отца с трагической судьбой – верный знак рождение особого сына-героя. Гонение со стороны группы сюрреалистов – тоже знак особого качества, ибо «все они заурядные буржуа» [17, c. 20]. Новоприобретенный отец Андрэ Бретон, основатель группы художников-сюрреалистов, сразу устанавливает «сыну» ряд ограничений, а потом и изгоняет Дали из группы. Так осуществляется принцип навязчивого повторения: «Доводы, которые они приводили в пользу моего исключения, как две капли воды напоминали мне те, которыми мотивировалось мое изгнание из лона семьи» [17, с. 21-22]. Дополняет хронотоп Дали пространство галлюцинаций, сопровождаемых паранойю (которую можно рассмотреть как пространство, особо нагруженное знаками). Сам художник, желая подчеркнуть сознательное использование приемов повышенной знаковости реальности, называл этот метод параноидально-критическим. Сны, видения, грезы – это особый мир для художника, который ему предоставляет знаки для расшифровки потаенных смыслов. Образом Вильгельма Телля (одной из отцовских фигур для художника), являвшимся Дали во сне, был Ленин, с маленьким мальчиком на руках (которым был Дали). Таким образом, Дали мнил себя революционером или коммунистом. В образе женщины являлся Дали во сне и Гитлер, вызывая своим телом приступы безумия [17, c. 32].

Будучи большим поклонником психоанализа, Дали пытался исповедоваться своему невидимому анализанту, при этом он восклицал: «Я не безумец!» Как и при любом психоанализе, некоторые темы остаются не проработанными, что Дали тут же рационализирует: «по соглашению с редактором отдельные годы и дни в моем дневнике в настоящий момент должны остаться неопубликованными» [17, с. 8]. В «Дневнике» Дали выступает одновременно как агент и клиент психоанализа, уподобляясь самому З. Фрейду, который сам никогда не проходил психоанализа, а некоторым его подобием можно считать лишь переписку с врачом-отоларингологом Флиссом. Страницы исповеди Дали полны автобиографическим материалом, отраженным очень субъективно.

Немало страниц отведено размышлению о том, что художник ощущает в себе две личности: свою и своего родного брата Сальвадора, который умер младенцем незадолго перед рождением художника, и его имя было тоже Сальвадор. Отсюда мысль о том, что второй Дали – реинкарнация первого, желание жить за двоих пронизывает творчество художника постоянно.

Поскольку Дали убежден в своей гениальности, он живет и общается (виртуально) с теми гениями, которые жили до него. Дали мыслит себя если не сыном Бога, то героя наверняка. Подобно герою, художник свергает «отцов»-учителей, среди них Вольтер, Вермеер, Ницше, Матисс, Месонье, Бретон, Конт, Вагнер, Фрейд, Эйнштейн, Гитлер, Веласкес, Эвклид и мн. др., себя же он ставит только рядом с Рафаэлем и Леонардо. Себя он называет гением самой разносторонней духовности, истинно современным гением. Личные непростые отношения с собственным отцом у него подтверждаются положением о конфликте с отцом у мальчика, открытым З. Фрэйдом и получивший название «Эдипов комплекс». У гениев Дали замечает и особые атрибуты гениальности – усы, которые есть воплощение духа. «Уж мои-то усы не будут нагонять тоску, – восклицает Дали, – наводить на мысли о катастрофах, напоминать о густых туманах и музыке Вагнера. Нет, никогда! У меня будут заостренные на концах, империалистические, сверхрационалистические усы, обращенные к небу, подобно вертикальному мистицизму, подобно вертикальным испанским синдикатам» [17, c. 16 – 17]. Можно сказать, что единственной темой творчества Дали был он сам (здесь мы видим предельную нарциссичность художника).

Дали мыслит себя и ницшеанским сверхчеловеком, и человеком, который просто не боится запретов, он антропоморфная энергетическая творческая воля, «изрыгающая» из себя не виданные ранее смыслы. В этом плане Дали подает себя как фигуру постмодерниста, где личность растворяется в своих субличностях, и самопрезентация ее визуального образа также отражает этот процесс. В «Дневнике» он пишет, что повседневная жизнь гения, его сон и пищеварение, его экстазы, ногти и простуды, его жизнь и его смерть в корне отличаются от всего, что происходит с остальной частью рода человеческого. Он как бы сравнивает свою расщепленную натуру: человеческое и гениальное.

Свою задачу автор дневников видит и как интерпретатора потаенных смыслов собственной судьбы: он пытается воплотить в реальность свои сны, страхи и желания, а грезы сделать гиперреалистичными. В этом проявляется психоаналитический подход и подход художника гиперреалиста. Очень характерен для Дали принцип метаморфоз, перевоплощений. Он считает, что художник должен с легкостью перевоплощаться в кого-угодно, отсюда так велико желание стилизовать картины и стили великих мастеров. В музее города Фигераса, где жил художник, есть целый зал картин Дали-подражателя.

В тексте дневника можно выделить тему двойничества, поданную через бинарные оппозиции: брата-двойника и себя, рациональность и сумасшествие, человек и сверхчеловек, женщина (Гала) как альтер-эго художника. Два самых любимых символа художника: яйцо как символ мироздания и манекен с дырой – местом для души (около музея в Фигеросе и в ряде картин автора). В качестве противоположностей. Реальности и ее изнанки выступают космос и микрокосм, человек и антропоморфность.

Нарциссизм был свойственен художнику в высокой степени, с самовлюбленностью Нарцисса он поклонялся самому себе, его овладевали вакхические сновидения и видения, Дионис следовал за ним по пятам – так Дали буквально жил в потустороннем воображаемом мире мифов и был окружен мифологическими персонажами. Гала, по мнению Дали, является «уникальной мифологической женщиной нашего времени» [17, c. 7]. Образ матери совершенно вытеснен из его воспоминаний, а роль матери всецело занимает жена, которая, практически охраняет его, воспитывает как художника и создает гения, внушая ему его неординарность. Гала выполняет и функцию Анимы-души, женского начала Дали. Дали наделяет ее рядом мифологических имен: мой гений, победоносная Гала, богиня Гала Градива, Елена Троянская, блистательная, как морская гладь, Гала Галатея Безмятежная. У Галы есть и свой двойник – ее антропологическая сущность – падающая звезда [17, с. 24]. Ее неземную сущность он подчеркивает в портрете 1952 года – лик создан из фотонов, а тело буквально растворяется в пространстве.

Художник выражает себя через множество масок, которые ему приходится надевать для общества: он кубист, анархист, коммунист, сюрреалист, академик, мистик, маркиз де Пубол и т.п. Испытывая желание себя самого превзойти, стремление к особой насыщенности реальности, и ощущение своей неоднозначности делает его своеобразной «множественной личностью», субличностями которой он легко управляет. Поэтому Дали все ищет свою Аниму (архетип), женское начало, скрывающееся за тысячей масок. Как и Эйнштейн, Дали мыслит бесконечный мир, ощущает переходы в виртуальные пространства с различными характеристиками, видит себя одновременно везде и нигде.

Исследователь гениальности, генетики В. П. Эфроимсон, считал, что биосоциальные и социобиологические тормоза приводят к тому, что реализуется лишь один гений из десятка тысяч потенциальных [18]. Благодаря огромным адаптационным, даже «хамелеоновским» способностям и дару эмпатии гениям, благодаря чему он легко перевоплощался, Дали полагал: «Я принадлежу к редкой породе людей, которые одновременно обитают в самых парадоксальнейших и наглухо отрезанных друг от друга мирах, входя и выходя из них, когда заблагорассудится» [17, с. 230].

Дали сам выстроил себе судьбу мифологического героя. Так, судьбу своего отца он считал достойной Софокла. Отец художника был очень властным, не приветствовал эксцентричное поведение сына. В свою очередь, Сальвадор осознавал, что причинил отцу многочисленные страдания. «По Фрейду, герой – это тот, кто восстал против отца и родительской власти, – пишет Дали, – и в конце концов смог одержать победу в этой борьбе. Именно так случилось у меня с отцом, который очень меня любил. Но у него было так мало возможностей любить меня, пока он был жив, что теперь, когда он на небесах, он оказался на вершине другой, достойной Корнеля трагедии: он может быть счастлив лишь в том случае, если я стану героем именно благодаря ему. Та же самая ситуация сложилась у меня и с Пикассо, ведь он для меня второй духовный отец» [17, с. 307 – 30]. Непреодоленный Эдипов комплекс актуализировался при всех изгнаниях и отвержениях художника его авторитетами. Отец парадоксальным образом приобщил сына к мистике: в обширной библиотеке отца сын обнаружил книги только атеистического содержания, что и подтолкнуло художника к увлечению мистикой. В домашней библиотеке Сальвадор обнаружил и работы Ф. Ницше, «слабака, позволившего себе слабость сделаться безумцем» [17, c. 15]. Но Дали хотел стать иррациональным Ницше, ему нравился ницшеанский сверхчеловек. «Главное в таком деле как раз в том и состоит, чтобы не свихнуться! – И продолжает: «Единственное различие между безумцем и мной в том, что я не безумец!» [4, с. 15]. Здесь мы можем констатировать, страсть извлекать ресурсы из состояния, максимально близкого к бессознательному и удерживать его усилием воли.

Дали, уроженец Испании, пытался противостоять рационализму Франции иррационализм и мистицизм каталонца. Кроме того, он полагал, что Творец не может обладать человеческим интеллектом, который есть изъян или болезнь человека. Ощущая себя героем, сыном божьим, художнику свойственно говорить как раз этим нерациональным языком. Дали записывает Ницше, сверхчеловека в свои двойники, что указывает на ощущение необычайной близости с ним. Здесь также можно отметить и то же желание, что художник ощущал по отношению к умершему брату, отцу – превзойти их, пережить, войти в вечность. И если для большинства автобиографий исследователи отмечают важность категорий прошлого и настоящего, то для дневника Дали концепты «вечности» и «будущего» более значимы. Как девиз своей жизни, Дали призывает не бояться достигать совершенства, ибо оно недостижимо.  

Дали иногда отожествлял себя с Богом, его страданиями. По свидетельствам биографов, после смерти первого Сальвадора на столе у матери Дали стояла репродукция с картины Веласкеса «Распятие». Этот факт стал одним из фрагментов бессознательных реминисценций художника. Одним из символов Бога была рыба. В галлюцинациях Дали он воображал себя рыбой, облепленной мухами (так выражалась фантазия о страданиях Создателя).

Сюрреализм знаково привлекал художника своей иррациональностью при видимом пристальном внимании к реальности. Тяга к разрушению рационального проявлялась через особое внимание к крови, экскрементам (которым посвящено немало страниц дневника), фигурам Гитлера и Ленина, нарушениям привычной последовательной связи между явлениями. Золото Дали лишал обычной его ценности, считал разновидностью экскрементов, которую производит гений. Отсюда неоднозначное отношение к золотым монетам, которыми он одаривал любовников Галы, протест против власти у Дали выразился и в преклонении перед евреями З. Фрейдом и А. Эйнштейном, которых Гитлер изгнал из Германии.

 Таким образом, интерес к бессознательному был чрезвычайно характерен для Дали: сразу после пробуждения он начинал писать еще неостывшие образы сновидений, фантазии воплощал в жизнь, распаковывал смыслы метафор на холсте («время течет»). Сны для него носят и прагматический характер: «Всю ночь видел творческие сны. В одном из них была разработана богатейшая коллекция модной одежды, модельеру там хватило бы идей по меньшей мере на семь сезонов, на одном этом я мог бы заработать целое состояние» [17, с. 77]. Вот он, его метод, который он пробует воплотить в жизнь (в Фигерасе продается большое количество предметов, вдохновленных Дали и сделанных его последователями).

Среди любимых авторов художника нельзя не упомянуть еще и Отто Ранка и его книгу «Травма рождения». Согласно Ранку, самые серьезные травмы, которые переживает каждый человек: травма рождения, травма отлучения от груди и травма смерти. Мистическим образом эти три травмы были очень болезненны для Сальвадора. О родной матери в «Дневнике» практически ничего не сказано, но описаны сильные переживания по поводу смерти родного брата Сальвадора. Вторая самая сильная травма Дали, которую он тяжело переживал, была связана со смертью Галы, жены и музы. Сама смерть художника, сгоревшего как Сфинкс, была ужасна. Аллюзии о Сфинксе приходили в голову Дали неоднократно. Каждый раз после его погружений в глубины бессознательного он ощущал себя более сильным и крепким, чем был до этого. Он ощущал постоянное возрождение, что говорит о психотерапевтическом эффекте акта творчества и уподоблении себя мифологическому персонажу. Дали – самый сублимированный персонаж, какой только можно вообразить.

Костыль, который присутствует в некоторых картинах Дали – символ опоры на реальность, на которую нужно опереться (чтобы не сойти с ума). Он балансировал, как Заратустра, на канате над пропастью, был бесстрашным и потому многим казался просто безумным. Но степень развитости способностей художника потрясает, а такое колоссальное количество работ не смог бы создать ни один сумасшедший. По его собственным признаниям, увлечение психоанализом помогало ему не только в самопознании и самотерапии, но и давало новые темы для творчества. Автор дневника писал: «Совершенно уверен, что по аналитическим и психологическим способностям я намного превзошел Марселя Пруста. И не только потому, что тот игнорировал многие методы, в том числе и психоанализ, которым охотно пользуюсь я, но прежде всего оттого, что я, по самой структуре мышления, ярко выраженный параноик» [17, с. 115]. Так, яйцо было для Дали одним из любимых символов, связанных с наукой фениксологией, которая учит, как развить заложенные в нас способности и стать бессмертными уже в этой земной жизни. «А добиться этого можно благодаря имеющимся у всех нас тайным способностям возвращаться в эмбриональное состояние, что без труда позволит нам на самом деле непрерывно возрождаться из своего же собственного пепла – совсем как та мистическая птица Феникс» [17, с. 127 – 128].

Фрагменты психоаналитического дискурса сочетаются с автобиографическим и в художественном, и в литературном, и в кинематографическом творчестве Дали. Так художник ставит перед собой рациональные, земные цели: «1. Постараться как можно раньше отсидеть в тюрьме. Это было своевременно исполнено. 2. Найти способ без особых трудов стать мультимиллионером. И это тоже мне с успехом удалось» [17, с. 47]. Дали упоминает и о событиях социальной жизни: «Должен заметить, что все это совпало по времени с велогонкой «Тур де Франс», все перипетии которой я слушаю на радио в пересказе Жоржа Брике» [19, с. 56]. Но все эти события жизни тут же пересекаются с личными ощущениями художника-эгоцентриста и его слюновыделениями от удовольствия от живописания на холсте самых восхитительных ужасов. Свою самопрезентацию гения художник дополняет: я – сын Вильгельма Телля [17, c. 47]; «Настанет день, и я расскажу всю правду о том, как собирать эту золотую россыпь, благословенную самой Данаей» [17, с. 49]. Зачастую откровенности и откровения внушают отвращение (о слюноотделении и слюноиспускании, об испражнениях, например), поэтому автобиографию Дали никак нельзя считать образцом типичного автобиографического дискурса. «Я освобождаю судьбу от ее антропоцентрической оболочки», – пишет сам автор по поводу «героев» своей автобиографии [17, с. 223]. И в этом Дали не типичная языковая личность. Здесь нет не только фактов социальной и политической жизни, типичных для автобиографического дискурса, но даже привычного изложения событий, а все это подменено потоком свободных ассоциаций наподобие психоаналитического дискурса на кушетке психоаналитика. Но – Дали убежден, что это один из продуктивных стилей самопрезентации гения: «Чтобы добиться высокого и прочного положения в обществе, если вы к тому же наделены незаурядными талантами, весьма полезно еще в самой ранней юности дать обществу, перед которым вы благоговеете, мощный пинок под зад коленом» [17, с. 227].

Порой текст включает лишь короткие сентенции-афоризмы, типа: «Художник, ты не оратор! Так что замолчи и займись-ка лучше делом!» [17,c. 141]. Все эти «афоризмы мудрости гения» есть образец эгоцентричного текста интроверта. «Дневник» начинается с 1952 года. 1954, 1959, 1961годы вообще не присутствуют, хотя это были, по примечанию редактора, одни из самых активных в жизни художника, а последним годом дневника представлены мысли 1963 года. Множество воспоминаний посвящено Гале, картинам воспоминаний с ее участием, общению (мыслям и чувствам), связанными с художниками.

Он описывает свою каждодневную жизнь вплоть до малейших деталей. Но реальность высвечивает непривычными для остальных красками: так читая газету, он не читает новости, а рассматривает их, видит, слушая радио, он вспоминает о Браке, а далее идет поток ассоциаций: пушечные залпы по поводу похорон Брака – его коллажи из газет – посвященный ему портрет Сократа, написанный Дали – портрет как обложка для дневника гения. О чем бы ни писал Дали, все исходит и возвращается к нему самому. Единственное отвлечение от такого крайнего эгоцентризма – размышление о Гале. Останавливаясь на своих ошибках, он говорит: «В любой ошибке всегда есть что-то от Бога. Так что не спеши поскорей ее исправить. Напротив, постарайся постигнуть ее разумом, докопаться до самой сути. И тебе откроется ее сокровенный смысл» [17, с. 54]. Дневник не заканчивается, а прерывается, но он и выстраивает бесконечное продолжение, используя краткое «Привет!»

Как мы видим, изучение языка автобиографического и психоаналитического дискурсов в «Дневнике одного гения» Сальвадора Дали дает нестандартную картину для автобиографии. Во-первых, соотношение этих дискурсов не пропорционально, а психоаналитический превалирует в соотношении примерно 90% на 10% в пользу психоаналитического. Преобладают я-предикативные конструкции и описание всех событий от первого лица. Во-вторых, налицо оценочные конструкции себя как другого (гения и двойника). В-третьих, часто присутствуют описания людей как антропоморфных сущностей, мифологических персонажей, что характерно для психоаналитического дискурса. Автобиографический и психоаналитический дискурсы в тексте Дали, обладая высокой риторической нагруженностью, предоставляют возможность для изучения ряда стратегий и тактик, среди которых стратегия направленности на себя, самоконструирование и семиотизация субъекта, о которой пишет Е.М. Болдырева [14, c. 243], стратегия положительной репрезентации самого себя, стратегия ведения дискурса методом свободных ассоциаций, стратегия защиты, стратегия сублимации и другие приемы, одинаково характерные как для автобиографического, так и для психоаналитического дискурсов.

 

 


Список литературы

1. Ващенко А. В. Самопознание в античной философской мысли и христианской традиции / Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2020. Т. 21. Вып.2. С. 24- 31.
2. Волошина С. В. Автобиографические тексты в Интернете: жанровый и дискурсивный аспекты анализа [Текст] / С.В. Волошина // Вестник Том. гос. ун-та. Филология. – 2013. № 6 (26). С. 5-13.
3. Кованова Е. А. Анализ факторов, обуславливающих характер самопрезентации автора автобиографического дискурса // В мире науки и искусства: вопросы филологии, искусствоведения и культурологии: сб. ст. по мат-лам XLVII Междунар. науч.-практ. конф. Новосибирск, 2015. № 47. С. 81-86.
4. Крузе С. В. Автопортрет как форма самопознания личности художника: автореферат дис. ... кандидата философских наук : 09.00.13. Ростов-на-Дону. 2004. 23 с.
5. Левченко И. А. Прагматика событийности нарративного пространства в автобиографическом дискурсе М. Шагала / И. А. Левченко. Текст: непосредственный // Молодой ученый. 2021. № 52 (394). С. 345-349. URL: https://moluch.ru/archive/394/87308/ (дата обращения: 19.07.2023).
6. Местергази Е. Г. Художественная словесность и реальность (документальное начало в отечественной литературе XX века) : дис. … д-ра филол. наук: 10.01.08. М., 2008. 246 с.
7. Нюбина Л. М. Воспоминание и текст. Смоленск: СГПУ, 2000. 161 с.
8. Петрышева О. В. Жанр портрета во французской мемуарной литературе XVII века: Т. де Рео, Рец, СенСимон : дис. … канд. филол. наук: 10.01.03. Нижний Новгород, 2008. 233 с.
9. Нюбина Л. М. Воспоминание и текст. Смоленск: СГПУ, 2000. 161 с.
10. Карасик В. И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. Волгоград: Перемена, 2002. 477 с.
11. Даулетова В. А. Вербальные средства создания автоимиджа в политическом дискурсе (на материале русской и английской биографической прозы) [Текст]: автореф. дис. … канд. филол. наук: 10.02.20 / В. А. Даулетова. Волгоград, 2004. 22 с.
12. Дианова Т. Б. Автобиографический дискурс и устная фольклорная традиция: к методологии исследования [Текст] / Т.Б. Дианова // Традиционная культура. 2009. № 4. С. 4-10.
13. Спиркин А. Г. Сознательное и бессознательное в творчестве // Овчаренко В. И., Лейбин В.М. Антология российского психоанализа: В 2 т. Т.2. М.: Московский психолого-социальный институт Флинта, 1999. С. 97-109.
14. Болдырева Е. М. Автобиографизм и автобиография: самоконструирование и семиотизация субъекта // Ярославский педагогический вестник. 2017. № 4. С. 242-251.
15. Шугайло И. В., Вежлева Э. К. Грани бессознательного опыта как прелюдия творчества // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Философия. Филология». 2012. № 2 (12). С. 94-108.
16. Шугайло И.В. Психотерапевт и психоаналитик как носители истины в психотерапевтическом дискурсе // Мир педагогики и психологии: международный научно-практический журнал. 2023. № 09 (86). Режим доступа https://scipress.ru/pedagogy/articles/psikhoterapevt-i-psikhoanalitik-kak-nositeli-istiny-v-psikhoterapevticheskom-diskurse.html (Дата обращения: 30.09.2023)
17. Дали С. Дневник одного гения. М.: ЗАО Изд-во ЭКСМО-пресс, 1999. 464 с. (Серия «Антология мудрости»)
18. Эфроимсон В. И. Генетика гениальности: Биосоциальные механизмы и факторы наивысшей интеллектуальной активности. М.: Тайдекс Ко, 2002. 374 с.
19. Кисунько В. Сальвадор Дали: одиночество на миру. Предисловие к русскому изданию // Гибсон Я. Безумная жизнь Сальвадора Дали. М.: Арт-Родник, 1998. 734 с.


Расскажите о нас своим друзьям: