Общая психология, психология личности, история психологии | Мир педагогики и психологии №09 (122) Сентябрь 2026

Психика, мозг и отношения: единая система (ЛОРП и нейронаука)

Гурьянова Снежанна Анатольевна
магистрант, Московский международный университет, г. Москва, Россия, E-mail: va3372@yandex.ru

Аннотация: В статье раскрывается взаимосвязь психики и мозга как двух уровней единой системы, где отношения и опыт выступают первичными факторами психического развития и изменений. Актуальность работы обусловлена необходимостью интеграции данных нейронауки и методов личностно-ориентированной реконструктивной психотерапии (ЛОРП), основанной на теории отношений В. Н. Мясищева, для повышения эффективности психологической помощи. Научная новизна заключается в разработке трёхуровневой модели психологической работы, объединяющей теорию отношений В. Н. Мясищева с современными данными о нейропластичности и аффективной регуляции, а также в создании и пилотной апробации диагностического протокола, позволяющего определять ведущий уровень дисрегуляции у детей 9–12 лет и взрослых пациентов. В работе предлагается авторская модель трёх уровней психологической работы: работа с неосознаваемыми процессами, отношениями и поведением «здесь и сейчас», а также учёт нейробиологии развития. На основе современных данных о нейропластичности показано, что терапевтическое изменение можно понимать как «переобучение» мозга через новые отношения и новый опыт. Параллельно обозначены возможности применения данного подхода в детской нейропсихологии: предложены диагностические протоколы трёх уровней для работы с детьми 9–12 лет и взрослыми пациентами. Протокол апробирован на пилотной выборке (5 взрослых и 5 детей) с соблюдением этических норм и получением информированного согласия участников. Практическая значимость работы состоит во внедрении протокола в работу клинико-психологических и нейропсихологических центров: его применение занимает 2–3 приёма, включает стандартизированные опросники и наблюдение, позволяет дифференцировать нейрофизиологические и социально-средовые факторы нарушений. В качестве выводов сформулировано положение о том, что психотерапия работает с тем, что доступно изменению через опыт и отношения, тогда как другие аспекты смысла человек находит в иных пространствах своей жизни.
Ключевые слова: психика, мозг, нейропластичность, личностно-ориентированная реконструктивная психотерапия, теория отношений, нейробиология развития, детская нейропсихология, привязанность, диагностический протокол, эмоциональная регуляция.

Guryanova Snezhanna Anatolievna
Master's Student, Moscow International University, Moscow, Russia

Abstract: The paper reveals the interconnection between mind and brain as two levels of a single integrated system, where relationships and lived experience act as primary drivers of psychological development and change. The relevance of the study lies in the need to integrate neuroscience data and methods of Person-Centered Reconstructive Psychotherapy (PCRP), based on V. N. Myasishchev’s theory of relationships, to enhance the effectiveness of psychological support. The scientific novelty consists in developing a three-level model of psychological intervention that integrates V. N. Myasishchev’s theory of relationships with current data on neuroplasticity and affective regulation, as well as in creating and piloting a diagnostic protocol for identifying the leading level of dysregulation in children aged 9–12 and adult patients. The paper proposes an author’s model of three levels of psychological intervention: addressing non-conscious processes, working with relationships and “here-and-now” behavior, and considering the neurobiology of development. Based on current data on neuroplasticity, it is shown that therapeutic change can be understood as the brain’s “relearning” through new relationships and new experiences. Diagnostic protocols of three levels for work with children aged 9–12 and adult patients are proposed. The protocol was piloted on a small sample (5 adults and 5 children) in compliance with ethical norms and with informed consent of participants. The practical significance lies in implementing the protocol in clinical-psychological and neuropsychological centers: its application takes 2–3 sessions, includes standardized questionnaires and observation, and allows differentiating neurophysiological and socio-environmental factors of disorders. The conclusions state that psychotherapy works with aspects that can be changed through experience and relationships, while other dimensions of meaning people find in different areas of their lives.
Keywords: mind, brain, neuroplasticity, Person-Centered Reconstructive Psychotherapy, theory of relationships, neurobiology of development, child neuropsychology, attachment, diagnostic protocol, emotional regulation.

Введение

Проблема соотношения психики и мозга — одна из фундаментальных в психологической науке. На протяжении десятилетий она рассматривалась преимущественно в рамках философской дискуссии, однако сегодня накоплено достаточно эмпирических данных, чтобы подойти к ней как к конкретной клинико-психологической задаче. Современная нейронаука убедительно показывает: опыт и отношения не просто влияют на функционирование психики — они меняют работу и структуру мозга на физиологическом уровне [1, 9, 15]. Это создаёт принципиально новую основу для диалога между нейробиологией и психотерапией.

Личностно-ориентированная реконструктивная психотерапия (ЛОРП), разработанная Б. Д. Карвасарским на основе теории отношений В. Н. Мясищева [2, 23], исходит из того, что личность формируется и перестраивается через систему отношений, в которую человек включён с рождения. Этот тезис, сформулированный в середине XX века, сегодня получает прямое подтверждение в исследованиях нейропластичности и аффективной нейробиологии [15, 16]. Однако интеграция этих двух областей — теории отношений и нейронауки — пока остаётся недостаточно разработанной, особенно в практическом аспекте: как именно связать работу с отношениями с нейробиологическими данными.

Схожая проблема отмечается и в клинической практике: при лечении посттравматических и коморбидных тревожно-депрессивных расстройств возникает необходимость сочетания разных психотерапевтических подходов с учётом индивидуальных мишеней [3, 4, 5], что требует концептуальной рамки, объединяющей уровни воздействия.

Персонализированный подбор психотерапевтических стратегий при коморбидных депрессивных и тревожных расстройствах, где мишени когнитивно-поведенческой терапии и ЛОРП дополняют друг друга, становится одним из приоритетных направлений [6, 7]. Предлагаемая в данной статье модель трёх уровней отвечает на этот запрос, давая структуру для системного выбора мишеней и методов.

Научная новизна работы заключается в интеграции теории отношений В. Н. Мясищева с современными данными о нейропластичности и аффективной регуляции, а также в разработке и апробации трёхуровневого диагностического протокола, позволяющего определять ведущий уровень дисрегуляции и выстраивать адресное сопровождение для детей 9–12 лет и взрослых пациентов. Впервые предложена модель, в которой психотерапевтические мишени ЛОРП сопоставлены с нейробиологическими мишенями на каждом из трёх уровней.

Цель данной статьи — предложить концептуальную рамку, в которой психика и мозг рассматриваются как уровни единой системы, а психотерапевтическое и коррекционное воздействие понимается как процесс, затрагивающий одновременно и отношения, и нейробиологический субстрат. Также обозначаются границы такого подхода и перспективы дальнейших исследований.

Для достижения поставленной цели определены следующие задачи:

1. проанализировать теоретические основания интеграции теории отношений В. Н. Мясищева и современных данных нейронауки о нейропластичности и аффективной регуляции;

2. разработать модель трёх уровней психологической работы, отражающую одновременно клинические задачи и нейробиологические реалии;

3. предложить диагностические протоколы трёх уровней для практической работы с детьми 9–12 лет и взрослыми пациентами, включая критерии оценки и инструменты измерения;

4. обозначить клинические и экзистенциальные границы психотерапевтического подхода и определить область применения модели в междисциплинарном контексте.

Поскольку теория Мясищева рассматривает личность как систему отношений, формирующуюся от рождения, а нейронаука подтверждает, что эти отношения буквально меняют архитектуру мозга [8, 16], ЛОРП оказывается особенно релевантной для интеграции с нейробиологическими данными: её фокус на реконструкции отношений и личностных смыслов совпадает с тем, как мозг фактически усваивает новый опыт.

В предлагаемой авторской модели выделяются три уровня психологической работы, отражающие одновременно и клинические задачи, и нейробиологические реалии.

Первый уровень — работа с неосознаваемыми процессами — опирается на подкорковые системы, автоматизмы и эмоциональную память [13, 14, 15]: здесь изменения происходят через новый повторяемый опыт, а не через «понимание». В рамках ЛОРП это уровень автоматических аффективных схем и ранних паттернов привязанности. Нейробиологической мишенью выступают миндалина, гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковая ось и связи миндалины с медиальной префронтальной корой.

Концептуальная основа этого уровня опирается на представления о первичных аффективных системах мозга, формирующих базовый уровень возбуждения и мотивации [14], а также на данные о том, что эмоциональная память опосредована подкорковыми структурами и не зависит от осознания [13].

Второй уровень — отношения и поведение «здесь и сейчас» — связан с работой префронтальной коры и «социального мозга» [16]: именно в реальном взаимодействии закрепляются новые способы регуляции, контроля и коммуникации. В рамках ЛОРП это уровень реконструкции нарушенных паттернов взаимодействия и освоения новых способов коммуникации. Нейробиологически — это работа дорсолатеральной и медиальной префронтальной коры, сетей социального познания и ментализации.

Третий уровень — нейробиология развития — учитывает, как ранние условия и повторяющиеся паттерны отношений формируют архитектуру мозга и стиль обработки информации [8, 16]. В рамках ЛОРП это учёт жизненного контекста, семейной динамики и сензитивных периодов развития. Этот уровень особенно важен при работе с детьми.

Отечественная нейропсихологическая традиция, заложенная А. Р. Лурией [24] и развёрнутая Е. Д. Хомской [25], показала, что когнитивные и речевые функции — праксис, гнозис, фонематическое восприятие, память, произвольная регуляция — представляют собой сложные функциональные системы, формирующиеся в ходе созревания мозговых структур и социального опыта. А. Р. Лурия [24] обосновал системный принцип работы мозга: каждая высшая психическая функция опирается на совместную деятельность различных зон, причём в онтогенезе эти зоны взаимодействуют по-разному на разных этапах созревания. Е. Д. Хомская [25] расширила этот подход, детально описав нейропсихологические синдромы и принципы диагностики нарушений высших психических функций у детей и взрослых.

Однако классическая нейропсихология рассматривала развитие когнитивных функций преимущественно в контексте созревания мозговых структур, уделяя меньше внимания фактору отношений. Современная детская нейропсихология, развиваемая А. В. Семенович [26], дополняет этот подход: развитие ребёнка понимается как единый процесс, в котором нейрофизиологическое созревание и качество привязанности неразрывно связаны. Когнитивные функции созревают не сами по себе, а в контексте отношений привязанности [16, 20, 26]. Нарушенные отношения (развод родителей, конфликтная семейная атмосфера, утрата безопасного контакта) создают хронический стресс, который напрямую влияет на созревание нейрофизиологических структур: истощаемость, снижение внимания, нарушения сна, двигательная расторможенность. Коррекция отношений в этом контексте — не только психологическая задача, но и условие нормального нейробиологического развития. Нейропсихологическая коррекция, в свою очередь, без учёта системы отношений даёт частичный результат, поскольку нервная система ребёнка остаётся в условиях хронического стресса [20, 26]. Подход А. В. Семенович к нейропсихологической коррекции детского возраста [26] прямо указывает на необходимость включения эмоционально-регуляторного компонента в работу с когнитивными функциями, что согласуется с предлагаемой трёхуровневой моделью.

Для взрослых пациентов модель реализуется в рамках ЛОРП-сессий: на первом уровне стабилизируется аффект и снижается гипервозбуждение через техники саморегуляции и работу с триггерами; на втором — реконструируются нарушенные паттерны взаимодействия через диалогические техники и ролевые эксперименты; на третьем — прорабатывается жизненный контекст и семейная система через совместные сессии и работу с нарративами. Такой подход позволяет сочетать глубинную работу с измеримыми клиническими эффектами — снижением тревоги, улучшением качества отношений, стабилизацией вегетативного тонуса.

Материалы и методы

Для практической реализации этой модели необходима чёткая диагностическая рамка, позволяющая определить ведущий уровень дисрегуляции и выстроить адресное сопровождение. Ниже представлены диагностические протоколы трёх уровней для работы с детьми 9–12 лет и взрослыми пациентами, которые переводят теоретические положения модели в операциональные критерии и инструменты оценки.

Диагностический протокол трёх уровней (дети 9–12 лет)

Уровень 1. Диагностика неосознаваемых процессов и базовой регуляции. Задача — оценить базовый уровень возбуждения, чувствительность к триггерам и способность к восстановлению после фрустрации. Применяются: наблюдение в естественных и полуструктурированных условиях (частота вспышек раздражения, длительность восстановления, чувствительность к сенсорным стимулам); шкала Кернс надёжности привязанности (KSS) для детей 8–12 лет [12]; опросник сильных сторон и трудностей (SDQ) [11]; проективные техники («Моя семья», «Человек под дождём»); пробы на устойчивость к фрустрации; физиологические маркеры (вариабельность сердечного ритма, данные о сне).

Дефицит уровня 1: высокий уровень тревоги, частые соматические жалобы, выраженная чувствительность к стимулам, трудности восстановления. Ресурсы: способность к саморегуляции, устойчивость к фрустрации, готовность принимать помощь.

Уровень 2. Диагностика отношений и поведения «здесь и сейчас». Задача — выявить паттерны взаимодействия со значимыми взрослыми и сверстниками, способность к ментализации и точность распознавания эмоций. Применяются: полуструктурированное интервью с ребёнком (вопросы о конфликтах, способах решения, восприятии намерений других); ролевая игра и моделирование конфликтной ситуации; опросники для родителей и учителей (CBCL, TRF); пробы на распознавание эмоций (карточки с лицами, видеофрагменты); анализ речи и нарративов (рассказ о конфликте, описание «хорошего» и «плохого» дня).

Дефицит уровня 2: трудности в понимании чужих намерений, склонность к негативным атрибуциям, дефицит сотрудничества. Ресурсы: способность к эмпатии, гибкость в конфликтах, рефлексивность.

Уровень 3. Диагностика нейробиологии развития и семейной системы. Задача — оценить влияние ранних стрессов и сензитивных периодов на когнитивно-регуляторное развитие, выявить особенности семейной системы. Применяются: сбор анамнеза развития (интервью с родителями); оценка исполнительных функций (детский вариант теста Струпа, Go/No-Go, сортировка карточек); опросник семейной среды (FES), опросник детско-родительского эмоционального взаимодействия (ОДРЭВ) Е. И. Захаровой; анализ школьной адаптации; нейропсихологические пробы на основе подходов Е. Д. Хомской [25] и А. В. Семенович [26].

Дефицит уровня 3: признаки токсического стресса, незрелость исполнительных функций, выраженные семейные конфликты. Ресурсы: стабильная семейная среда, соответствие когнитивно-регуляторного развития возрасту.

Диагностический протокол трёх уровней (взрослые)

Уровень 1. Диагностика неосознаваемых процессов и базовой регуляции. Задача — оценить базовый уровень возбуждения, толерантность к фрустрации и выраженность соматических компонентов тревоги. Применяются: опросник выраженности психопатологической симптоматики (SCL-90-R, шкалы тревоги и соматизации); шкала оценки посттравматического стресса (PCL-5); опросник стилей привязанности (ASQ); проективные техники (рисуночный тест «Руки», фрустрационный тест Розенцвейга); физиологические маркеры (вариабельность сердечного ритма, данные о сне).

Дефицит уровня 1: гипервозбуждение, частые соматические жалобы, низкая толерантность к фрустрации, трудности саморегуляции. Ресурсы: способность к саморегуляции, готовность принимать помощь, осознание связи между телесным и эмоциональным состоянием.

Уровень 2. Диагностика отношений и поведения «здесь и сейчас». Задача — выявить паттерны взаимодействия со значимыми другими, способность к ментализации, особенности атрибуции намерений. Применяются: полуструктурированное клиническое интервью (вопросы о конфликтных ситуациях, способах совладания, восприятии намерений окружающих); ролевые эксперименты и моделирование значимых ситуаций; опросник близости и автономии в отношениях (RAD); пробы на распознавание эмоций (карточки с лицами, видеофрагменты); анализ речи и нарративов (рассказ о значимом конфликте, описание типичного паттерна реагирования).

Дефицит уровня 2: ригидность атрибуций, склонность к негативной интерпретации намерений, дефицит ментализации, трудности сотрудничества. Ресурсы: рефлексивность, гибкость в конфликтах, способность к эмпатии.

Уровень 3. Диагностика нейробиологии развития и контекста. Задача — оценить влияние ранних стрессов и сензитивных периодов на регуляторное развитие, выявить особенности семейной и социальной системы. Применяются: сбор анамнеза (интервью о раннем развитии, травматическом опыте, семейной динамике); опросник семейной среды (FES); оценка исполнительных функций (тест Струпа, «Башня Лондона»); анализ копинг-стратегий (WCQ); анализ социальной поддержки и качества значимых отношений.

Дефицит уровня 3: признаки токсического стресса в анамнезе, незрелость регуляторных систем, выраженные семейные конфликты, социальная изоляция. Ресурсы: стабильная социальная поддержка, соответствие регуляторного развития возрастным нормам, наличие безопасных привязанностей.

Нейрофизиологические маркеры

Нейрофизиологические маркеры рассматриваются как желательное дополнение к диагностическим протоколам, а не как их обязательный компонент. При их наличии они существенно повышают объективность оценки, однако протокол остаётся рабочим и без них.

Запись электроэнцефалограммы (ЭЭГ) позволяет оценить функциональное состояние коры: соотношение мощности ритмов (альфа-, бета-, тета-диапазоны), признаки гипервозбуждения или истощаемости, межполушарную асимметрию.

На уровне 1 ЭЭГ-маркеры (выраженность тета- и бета-активности, отражающие уровень активации подкорковых структур) помогают объективировать степень базового возбуждения и эффективность его стабилизации.

На уровне 2 спектральный анализ альфа-ритма и показатели реактивности коры дают информацию о зрелости регуляторных систем и готовности к ментализации.

На уровне 3 сопоставление ЭЭГ-данных с результатами нейропсихологических проб позволяет отделить функциональную незрелость от органической недостаточности и точнее определить, где корень проблемы — в нейрофизиологии или в нарушенных отношениях. Дополнительно показатели вариабельности сердечного ритма (ВРС) дают объективную оценку баланса симпатического и парасимпатического отделов вегетативной нервной системы, что особенно важно на уровне 1 для мониторинга динамики стрессовой нагрузки в ходе терапии.

На практике нет необходимости выполнять ЭЭГ-исследование в рамках психологической диагностики самостоятельно: пациенты или родители детей могут предоставить результаты ранее выполненных исследований из неврологических или нейрофизиологических центров. Это особенно актуально для детей, направляемых неврологом, у которых ЭЭГ уже зафиксирована в амбулаторной карте. Психолог сопоставляет эти данные с результатами трёхуровневого протокола, что позволяет дифференцировать функциональную незрелость от органической недостаточности без дублирования исследований и сокращает время обследования.

Внедрение этих маркеров превращает протокол из качественного инструмента в смешанный (качественно-количественный), что повышает его доказательность и сопоставимость результатов между специалистами.

Интеграция результатов строится по принципу «от нижних уровней к верхним»: сначала стабилизируется базовый уровень возбуждения (уровень 1), затем развиваются навыки взаимодействия и ментализации (уровень 2), и только после этого проводится работа с семейной системой и образовательной средой (уровень 3). Такой порядок соответствует логике нейропластичности: устойчивые изменения на корковых уровнях возможны только при достаточной стабилизации подкорковых систем.

Таким образом, терапевтическое изменение можно понимать как «переобучение» мозга через новые отношения и новый опыт: не просто как проговаривание проблем, а как создание условий, в которых психика получает возможность иначе реагировать, иначе регулировать себя и иначе строить связи.

При этом важно учитывать клинические границы психотерапии. При выраженных нейрофизиологических дефицитах и органических поражениях мозга требуется мультидисциплинарная команда (психолог, невролог, психиатр). Наука даёт точные описания механизмов: как стресс меняет миндалину и гиппокамп, как привязанность влияет на регуляцию эмоций [15], как повторяющиеся взаимодействия перестраивают сети префронтальной коры [8]. Однако наука не даёт ответа на экзистенциальные вопросы о смысле страдания и о том, что удерживает человека, когда стратегии совладания заканчиваются [10]. Эту «опорную силу» люди находят в разных пространствах: в вере, культуре, сообществе или личной философии. Задача психотерапии — работать с тем, что можно изменить через опыт и отношения, не подменяя собой другие источники смысла.

Апробация протокола

Диагностический протокол трёх уровней был апробирован на небольшой выборке: 5 взрослых пациентов (возраст 28–45 лет) с тревожно-депрессивными расстройствами и 5 детей 9–12 лет с трудностями школьной адаптации. Апробация носила пилотный характер и преследовала цель проверить применимость и последовательность уровней, а не статистическую значимость. Исследование проведено с соблюдением этических норм: получено информированное согласие всех участников и родителей детей.

Критерии включения в выборку: для взрослых — наличие тревожно-депрессивной симптоматики по шкале SCL-90-R, отсутствие органических поражений мозга; для детей — трудности школьной адаптации, подтверждённые педагогом и психологом, отсутствие неврологического диагноза, требующего медикаментозного лечения. Критерии исключения: острые психотические состояния, тяжёлые органические поражения ЦНС, отказ от участия.

У всех участников удалось определить ведущий уровень дисрегуляции и выстроить адресное сопровождение. Ведущий уровень определялся по алгоритму: если суммарные показатели дефицитов конкретного уровня превышали показатели ресурсов данного уровня и подтверждались данными не менее двух инструментальных методов, данный уровень считался ведущим. При равной выраженности дефицитов на нескольких уровнях ведущим считался нижележащий (уровень 1 приоритетнее уровня 2, уровень 2 — уровня 3), в соответствии с принципом последовательной стабилизации.

У взрослых пациентов после стабилизации базового уровня (уровень 1) наблюдалась тенденция к снижению показателей тревоги по шкале SCL-90-R к 4–5-й сессии (среднее снижение 8–12 баллов по самоотчёту). Поскольку выборка мала, данные носят описательный характер и не претендуют на статистическую значимость. У детей интеграция нейропсихологических данных с оценкой семейной системы позволила уточнить первичный мишенный уровень: в 3 случаях из 5 ведущим оказался уровень 3 (нейробиология развития + семейный контекст) — на основании выраженных семейных конфликтов в анамнезе, выявленных по данным опросника ОДРЭВ и клинического интервью с родителями, а также признаков хронического стресса (нарушения сна, истощаемость) при относительно сохранных исполнительных функциях. Это изменило тактику работы — от изолированной нейропсихологической коррекции к включению семейной терапии. Полученные данные использованы для уточнения критериев протокола и формирования плана полноценного исследования.

Заключение

Обозначенные границы лишь подчёркивают, что нейробиология и ЛОРП неразрывно связаны: психофизиологический фундамент и система отношений личности образуют единый контур, в котором формируются или нарушаются когнитивные, речевые и эмоциональные функции. Мозг не существует вне отношений, а отношения не реализуются без нейробиологического субстрата.

ЛОРП как концептуальная рамка позволяет индивидуально подбирать и включать широкий спектр психологических методов в психотерапевтическую и коррекционную работу — в соответствии с конкретной проблемой человека. Предложенные протоколы трёх уровней служат практическим инструментом реализации этой рамки: они позволяют перевести абстрактные категории «психика — мозг — отношения» в конкретные диагностические критерии и междисциплинарные рекомендации. Тем самым модель становится не только теоретической конструкцией, но и рабочим инструментом для специалистов, ориентированным на научно обоснованную и адресную помощь.

Практическая значимость работы состоит во внедрении протокола в работу клинико-психологических и нейропсихологических центров: его применение занимает 2–3 приёма, включает стандартизированные опросники и наблюдение, и позволяет дифференцировать нейрофизиологические и социально-средовые факторы нарушений, что повышает точность рекомендаций для семьи и педагогов. Протокол может быть использован как психологами, так и педагогами-психологами в образовательных учреждениях для системной оценки состояния ребёнка и построения междисциплинарного плана сопровождения.

Но первопричину многих психологических трудностей ещё предстоит выяснить: что именно мешает человеку адекватно воспринимать действительность, что запускает дезадаптивные реакции, тревожность, депрессии, панические атаки и другие нарушения. Комплексное сопровождение — это шаг к ответу на этот вопрос, а не окончательный ответ.

Перспективы исследований

Практическая ценность предложенной модели подтверждается возможностью её операционализации в виде диагностических протоколов, которые позволяют системно оценивать состояние ребёнка и взрослого с позиции единства психики, мозга и отношений. В частности, протокол трёх уровней даёт чёткие критерии для междисциплинарного взаимодействия: психолог фокусируется на стабилизации аффекта и развитии ментализации, педагог — на адаптации среды и поддержке исполнительных функций, семья — на снижении стресса и формировании безопасной привязанности.

Дальнейшие исследования предполагается вести по следующим направлениям:

1. валидизация протокола трёх уровней на выборке из 100 детей 9–12 лет с оценкой надёжности и чувствительности к изменениям, а также разработка пороговых критериев для определения ведущего уровня дисрегуляции;

2. лонгитюдное исследование динамики вариабельности сердечного ритма и привязанности в ходе психотерапии: позволяет проследить, как изменение системы отношений (восстановление безопасного контакта, нормализация семейной атмосферы) влияет на созревание нейрофизиологических структур — и наоборот, как нейропсихологическая коррекция меняет эмоциональный фон и качество отношений с окружающими;

3. разработка интегративных диагностических протоколов, которые одновременно оценивают нейробиологический субстрат (праксис, гнозис, память, регуляция) и систему отношений (привязанность, страхи, эмоциональный фон семьи). Сегодня эти линии диагностики чаще идут параллельно, а не пересекаются. Интеграция позволит точнее определять первопричину — где корень проблемы в нейрофизиологии, а где — в нарушенных отношениях, и как одно запускает другое.

Перспективная цель — создание интегративной модели, в которой психотерапевтический и коррекционный методы не противопоставляются нейробиологическому, а становятся его естественным продолжением. Модель, где вопрос «что мешает человеку воспринимать действительность адекватно?» получает не односторонний, а системный ответ: это и нейрофизиологический дефицит, и нарушенные отношения, и их взаимное усиление. Только такой подход способен привести к пониманию первопричины — а значит, и к действительно эффективной помощи.

1. Эйдемиллер Э. Г., Тарабанов А. Э. Современная психотерапия и нейронауки: методологический принцип «бритвы Оккама» // Антология российской психотерапии и психологии. 2020. Спец. выпуск. С. 40–44.
2. Мясищев В. Н. Психология отношений: избранные психологические труды. М.: Институт практической психологии; Воронеж: МОДЭК, 1995. 356 с.
3. Васильева А. В., Караваева Т. А., Радионов Д. С. Психотерапия посттравматического стрессового расстройства — интеграция опыта чрезвычайной ситуации // Консультативная психология и психотерапия. 2023. Т. 31, № 3. С. 47–68.
4. Караваева Т. А., Васильева А. В., Радионов Д. С., Старунская Д. А. Клинические и этиопатогенетические аспекты коморбидности депрессивных и тревожных нарушений: к проблеме достижения устойчивой ремиссии // Обозрение психиатрии и медицинской психологии им. В. М. Бехтерева. 2024. Т. 58. С. 23–33.
5. Васильева А. В. Посттравматическое стрессовое расстройство в центре международных исследований: от «солдатского сердца» к МКБ-11 // Журнал неврологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 2022. Т. 122, № 10. С. 72–81.
6. Старунская Д. А., Васильева А. В., Караваева Т. А., Ляшковская С. В., Андрианова А. Е. Возможности персонализированного подбора психотерапии при коморбидных депрессивных и тревожных расстройствах, мишени КПТ и ЛОРП // Психиатрия. 2025. Т. 23, № 3. С. 111–122.
7. Караваева Т. А., Васильева А. В., Исурина Г. Л., Александров А. А. Персонализированный подход в личностно-ориентированной (реконструктивной) психотерапии: мишени и стратегии. СПб., 2021.
8. Coan J. A., Sbarra D. A. Social baseline theory: The social regulation of risk and effort // Current Opinion in Psychology. 2015. Vol. 1. P. 87–91.
9. Doidge N. The Brain That Changes Itself: Stories of Personal Triumph from the Frontiers of Brain Science. New York: Viking, 2007. 427 p.
10. Frankl V. E. Man’s Search for Meaning. Boston: Beacon Press, 2006. 184 p.
11. Goodman R. The Strengths and Difficulties Questionnaire: a research note // Journal of Child Psychology and Psychiatry. 1997. Vol. 38, № 5. P. 581–586.
12. Kerns K. A., Klepac L., Cole A. K. Reliability and validity of a new measure of children’s attachment to their caregiver: The Security Scale // Child Development. 1996. Vol. 67, № 6. P. 2101–2117.
13. LeDoux J. The Emotional Brain: The Mysterious Underpinnings of Emotional Life. New York: Simon & Schuster, 1996. 384 p.
14. Panksepp J., Biven L. The Archaeology of Mind: Neuroevolutionary Origins of Human Emotions. New York: W. W. Norton & Company, 2012. 592 p.
15. Schore A. N. The Science of the Art of Psychotherapy. New York: W. W. Norton & Company, 2012. 480 p.
16. Siegel D. J. The Developing Mind: How Relationships and the Brain Interact to Shape Who We Are. 3rd ed. New York: Guilford Press, 2020. 674 p.
17. Заваденко Н. Н. Нейропластичность в детском возрасте: современные представления и клиническое значение // Журнал неврологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 2023. Т. 123, № 4. С. 7–15.
18. Костарева В. О., Батюта Е. А. Привязанность ребёнка к матери в условиях цифровизации детства // Психологическая наука и образование. 2024. Т. 29, № 1. С. 64–75.
19. Веракса А. Н., Алмазова О. В., Бухаленкова Д. А. Детско-родительские отношения и развитие регуляторных функций у детей дошкольного возраста // Культурно-историческая психология. 2024. Т. 20, № 2. С. 33–42.
20. Павличенко А. В., Ковальчук В. А., Смирнова Е. В. Нейропластичность и нейрореабилитация: современные подходы и перспективы // Нейрореабилитация и восстановительная медицина. 2025. Т. 5, № 1. С. 12–20.
21. Алмазова О. В., Бухаленкова Д. А., Чурсина В. В. Привязанность и регуляторные функции у детей младшего школьного возраста: взаимосвязи и возрастная динамика // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2025. Т. 22, № 2. С. 243–259.
22. Алмазова О. В., Бухаленкова Д. А., Веракса А. Н. Развитие регуляторных функций у детей 5–9 лет: роль семейного контекста // Вопросы психологии. 2024. № 3. С. 45–58.
Список источников
23. Карвасарский Б. Д. Психотерапия: учебник. 4-е изд., перераб. и доп. СПб.: Питер, 2018. 688 с.
24. Лурия А. Р. Основы нейропсихологии: учебное пособие для студентов высших учебных заведений. М.: Академия, 2003. 384 с.
25. Хомская Е. Д. Нейропсихология: учебник для вузов. 4-е изд. СПб.: Питер, 2005. 496 с.
26. Семенович А. В. Введение в нейропсихологию детского возраста: учебное пособие. М.: Генезис, 2022. 320 с.