Русская литература | Филологический аспект №4 (4) Август, 2015

ПОНЯТИЕ „ПОДКУЛАЧНИК” В ПОВЕСТИ „ВПРОК. БЕДНЯЦКАЯ ХРОНИКА” АНДРЕЯ ПЛАТОНОВА

Ганов Дмитрий Цветанов
Институт по исследованию обществ и знаний, Болгарская Академия Наук

Аннотация: Статья предлагает толкование понятия „подкулачник” в повести А. П. Платонова „Впрок” посредством интерпретативной схемы С. Жижека. Этo понятие рассмотрено в качестве не „объективной социальной категории”, а абстрактно-политического означаемого.
Ключевые слова: подкулачник, класс, означаемое, политический, коллективизация

Ganov Dimitar Tsvetanov
Institute of Research and Knowledge Societies, the Bulgarian Academy of Sciences

Abstract: The article offers an interpretation of the concept "subkulak" in the novel by Andrey Platonov “For Future Use” through interpretative scheme of S. Zizek. The concept is considered not as "objective social category" but as abstract political signified.
Keywords: Subkulak, class, signifier, political, collectivization

Во время коллективизации в русском языке появилось слово „подкулачник”. Этим понятием следовало обозначить всех людей, по своему имущественному состоянию не принадлежащих к классу „кулаков” и даже к крестьянам-середняков, однако в силу своих политических убеждений и своею деятельностью примкнувших к „кулакам”. „Подкулачник” представлял собой не социально-экономическую категорию, а политическую дефиницию, которая могла совмещать всех крестьян-некулаков. Эта дефиниция появилась, чтобы теория продолжения классовой борьбы приобрела необходимую прочность, которую она не смогла приобрести посредством сугубо экономической трактовкой классовых отношений. В самом деле, подвергая уничтожению „кулаков” в самом широком смысле понятия, партработники дошли бы до последного предела фактического раскулачивания, за которым уже некого было бы раскулачивать; а между тем коллективизации сопротивлялись многие крестьяне не только из „середняков”, но также из деревенской бедноты. Видно было, что государству нельзя продолжать борьбу с „классовым врагом”, не обеспечив себе подобающего политического содержания этого понятия. По определению Славоя Жижека, подкулачник есть „подвид вида „кулаков”, чьи члены пришли от других двух видов. (…) Несмотря на то, что являются подразделением класса „кулаков”, „подкулачники” суть вид, переполняющий своего собственного рода” [4, pp. 73-74]. Жижек полагает, что „подкулачник” перестает быть объективной социальной категорией и становится обозначающим для „Врага, чье присутствие пересекает все социальное тело крестьян, поэтому он может оказаться везде, во всех трех крестьянских классов” 1[4, p. 74].
Задолго до Жижека, прямо в гуще событий периода коллективизации, все это очень хорошо понял, показал и радикализировал Андрей Платонов.
ПОДКУЛАЧНИК В ПОВЕСТИ „ВПРОК”
Когда красноармеец подходит к главному герою повести и спрашивает его „А сам-то кто будешь?” и тот отвечает: „Электротехник”, красноармеец его приветствует. Потом он говорит: „Ты бы ярлык носил на картузе, что электротехник. А то я думал — ты подкулачник: у тебя вид скверный” [2, с. 287]. „Скверный” здесь обозначает не гигиенические недостатки, а политическое послание внешности. В „Котловане” арестовывают человека, потому что в выражении его лица было „что-то чужое”. „Подкулачник” – это эстетическое определение политической ненадеждности: она обхватывает всех крестьян (по определению автора, его персонаж выглядит как „странник по колхозной земле”: это и есть определение политического толка). Назвав себя „электротехником”, т.е. принадлежащим к интеллигентской прослойке, он сразу вышел из своего абстрактно-политического бытия и вернулся в спокойную прочность „объективных социальных категорий”. Электротехник ведь не может оказаться подкулачником, потому что это понятие все-таки соприкасается с объективным миром: оно может относиться только к крестьянам. Наоборот, представитель интеллигенции по определению является строителем будущего, то есть коммунизма. Принадлежность к интеллигенции объясняет и ношение картуза, так как до этого красноармеец вряд ли мог пропустить того подозрительного обстоятельства, что предполагаемый крестьянин ходит в картузе, обозначающего принадлежность к рабочему классу или к прогрессивным прослойкам (интеллигенции, ОГПУ).
Совершенно не случайно, что после первых абзацов Платонов вдруг переходит на повествование с первого лица. Главный герой повести – „странник”, который „всю жизнь не умел найти слов для изъяснения коммунизма в собственном уме” [2, с. 284], ни на каком рабочем месте не задерживается и в начале повести покидает Москву поездом без определенного направления; одним словом, человек без прочного социального статуса. Он всем своим существом требует политической классификации. Заговорив с первого лица, герой променяет свою „скверную” внешную оболочку на объективный и в то же время своей рефлексией выработанный „ярлык”, используя свое „я” в качестве механизма для самосохранения. Он определяет себя в рамках обычных советских понятий: не приняв участия в опасном разговоре и тем самым непосредственно привлекая интереса красноармейца выяснить его личность, он потом говорит этому навязчивому, одетому в форме человеку, что не едет с чужими („с ними”) и называет свое занятие, а не политическую принадлежность, не попробовав прослыть коммунистом (ведь скрытый враг-подкулачник вполне мог оказаться членом партии). В противном случае субъективный, оценивающий политицизм представителя Власти подхватил бы „странника” сразу.
Другой человек в повести, про которого думали, что он „подкулачник” – председатель колхоза „Без кулака” Кучум. Этот человек нехотя создавал колхоз, многим отказывая в членство, думая про большие трудности и ничего не обещая: некоторые среди отверженных им называли его „тайным подкулачником”. Однако вследствие политики Кучума вся деревня стала напирать на председателя, страстно хотеть и мечтать о колхозе, люди даже чувствовали себя недостойными „быть его членами”. Подсоблял ли Кучум „кулакам”, либо его чрезвычайная честность и беспощадный реализм колхозного организатора работала на пользу коллективизации? По Платонову выходит, что второе. И читатель ему верит. Однако автор указывает на то, что мнение поверхностных людей может оказаться и позицией партийного руководства: с их точки зрения видимость осторожности и заботы, скорее всего, прикрывает свою противоположность, „вражеские” намерения – или плохие итоги хороших намерений. „И впоследствии район серьезно и резко указал Кучуму, что хотя сам он, Кучум, человек милый и геройский, но политика его почти кулацкая” [2, с. 317].
Намного позже сталинист Мерло-Понти будет говорить о Бухарине и других осужденных в тридцать седьмом, что они субъективно искренне верили в социализм, однако объективно работали против него. Платоновский „район” отделяет личность Кучума от его социальной роли, однако следуя за Жижеком, надо корригировать терминологию и ракурс: председатель в своем объективном социальном бытии-видимости строит колхоз, а в своем политическом бытии-означающего резко ослабляет активность масс и „почти” работает на кулаков. Социальная объективность превратилась в видимость – такова логика развития якобы антисубъективнейшей идеологии в человеческой истории. Мы видим как медленно, да крепко и с энтузиазмом растет и работает колхоз, однако нам важен не результат деятельности, а ее внутренная политическая неправильность. За хорошей действительностью скрывается нехорошая „тайна” подкулачества. У персонажа даже кличка имеет подкулацкий характер: Кучум есть татарский хан, воевавший с Ермаком (то есть с родной беднотой) за Сибирь, и как известно, сначала исторический Ермак одолел (пришла советская власть), потом Кучум снова отнимает у него Сибирь (не допускает коллективизацию). И уничтожительная критика повести видит в Кучуме резонера: „Платонов утверждает, дескать, правоту сторонников „прижатых тормозов” и „замедленных темпов”: «Одним словом, – пишет Дятлов, – сумасшедшая эта затея – „догнать, перегнать и не умориться”, над которой до тоскливости бездарно издевался Платонов”» [1, с. 186]. Совершенный словесный произвол, с видимой целью сфабриковать обвинения против писателя в издевательство над линией партии, выраженной в выше цитируемой знаменитой фразе Ленина (кстати, „вождь” тоже герой повести!), сразу усвоенной Сталиным; однако не Платонов, а сам Иосиф Висарионович критикует яростно ее искажение в коллективизации!2
Выходит, Платонов – „перегибщик линии”, что по утверждению его собственного персонажа-„странника” и есть „подкулачник”: [2, с. 329-330]. Разве яростные критики так хорошо поняли его трактовку защищаемого ими самими дискурса? Электротехник в повести наконец не только понял, что такое „подкулачник”, он понял до конца, разширив понятие до возможного предела, поняли его и они, хранители инии: расплывчатая политическая категория (в итоге не соприкасающаяся ни с какими „объективными социальными категориями”), посредством которой можно найти Врага повсюду и всегда.
Совершенно не случайно, что у Платонова были такие тяжелые проблемы после появления повести „Впрок. Бедняцкая хроника”; конечно, не только из-за его отношения к рассматриваемому здесь понятию. Но писатель изобличил идеологему ”подкулачник” так ловко, что обнаружил ее глубокий уровень огульной беспощадности. А в том, что его могло быть, пожалуй, сами институты советской идеологии не отдавали себе отчета. Ведь его заготовили „впрок”.

Примечания

1 Здесь не будем анализировать понятийной корректности Жижека в отношении термина „класс”.

2 Сталин в знаменитой статье „Головокружение от успехов”, посвященной коллективизации, говорит, что „нельзя насаждать колхозы силой”, в чем именно и состоят перегибы („искривления”); что „в ряде районов Туркестана бли уже попытки „догнать и перегнать” передовые районы СССР путем угрозы военной силой, путем угрозы лишить поливной воды и промтоваров тех крестьян, которые не хотят пока что итти в колхозы” [3, с. 193; 195]. Выходит, Кучум резонер политики Сталина, а Платонов иронизирует не Вождя, а своего персонажа – карикатурного секретаря райкома Упоева: „Я Полное собрание сочинений Владимира Ильича ежедневно читаю, я к товарищу Сталину скоро на беседу пойду, — чего ты мне голову морочишь? — Я слышал, что один перегибщик так говорил, — слабо ответил я. — Перегибщик или головокруженец есть подкулачник: кого же ты слушаешь?” [2, с. 330]

1. Московская, Д. 2009. Первая редакция пьесы „Высокое напрежение”: „Объявление о смерти”.//Архив А.П. Платонова. Книга 1. Научное издание. Москва, ИМЛИ РАН: сс. 178-236.
2. Платонов, А. П. 2011. Впрок. Бедняцкая хроника // Собрание сочинений в 8 томах. Том 3. Эфирный тракт. Москва, Издательство Время: с. 284-350.
3. Сталин, И. Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения.//Сочинения, т. 12. Государственное издательство политической литературы. Москва 1949: 191-199.
4. Zizek S. 2012. Less Than Nothing. Hegel and the Shadow of Dialectical Materialism. London&New York, Verso. 1050 pp.