Русская литература | Филологический аспект №10 (138) Октябрь 2026

Опыт творческой неудачи в «Золотой розе» К. Г. Паустовского: от неосуществлённого замысла к писательскому мастерству

Гао Тинюй
аспирант кафедры русской и зарубежной литературы, Российский университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы, Россия, Москва, ORCID: 0009-0007-8735-3122, E-mail: vialieda.aliek@gmail.com

Аннотация: В статье рассматривается опыт творческой неудачи в «Золотой розе» К. Г. Паустовского. Цель — выяснить, как расхождение замысла и результата участвует в становлении писательского мастерства. Проблемно-тематический и мотивно-семантический анализ выявляет роль рефлексии, жизненного опыта и правки с учётом читательского восприятия. Показано, что неудача приобретает созидательное значение в последующей работе автора; внешнее непризнание, художественный недостаток и сознательный выбор формы требуют разграничения.
Ключевые слова: К. Г. Паустовский; «Золотая роза»; творческая неудача; метапоэтика; авторефлексия; писательское мастерство.

Gao Tingyu
Postgraduate student, Department of Russian and Foreign Literature, Patrice Lumumba Peoples' Friendship University of Russia, Russia, Moscow

Abstract: This article examines creative failure in K. G. Paustovsky's The Golden Rose. It aims to show how a mismatch between intention and outcome shapes literary mastery. Problem-oriented thematic analysis and semantic analysis of motifs identify the role of reflection, lived experience and revision attentive to readers. Failure gains formative value through the writer's subsequent work; external rejection, artistic shortcomings and deliberate choices of form must be distinguished.
Keywords: K. G. Paustovsky; The Golden Rose; creative failure; metapoetics; authorial self-reflection; literary craft.

Введение

В «Золотой розе» размышления К. Г. Паустовского о замысле, воображении, языке и труде соседствуют с воспоминаниями о вхождении в литературу и рассказами о других мастерах. Е. А. Первушина и Ян Янь, обобщая работы китайских исследователей, показывают, как эстетическую программу книги связывают с красотой, любовью, воображением и лирическим строем повествования [1]. В. Ю. Даренский рассматривает творчество Паустовского через «художественную аскезу», при которой работа над произведением требует внутренней работы самого писателя [2].

Паустовский подробно пишет и о том, что у него не получалось. В книге остаются следы отвергнутых замыслов, неудачных редакций, сомнений в собственном праве писать. Нас интересует, как рассказ о таком опыте входит в историю писательского становления. Для этого мы сопоставим эпизоды, в которых автор замечает расхождение между намерением и результатом и возвращается к нему в размышлении или дальнейшей работе. Проблемно-тематическое чтение позволяет выделить эти ситуации, а мотивно-семантический анализ помогает проследить, как они связываются с трудом, памятью и обращением к читателю.

Р. А. Будагов различал в «Золотой розе» размышления о писательском труде и портреты мастеров, одновременно показывая, как общие принципы письма воплощаются в манере Паустовского [3]. Такое сочетание позволяет читать рядом автобиографические эпизоды, историю Шамета, рассказ о чужой рукописи и рассуждения о языке. В каждом случае меняется материал, с которым работает писатель, и приходится заново решать, как придать ему словесную форму.

Творческая неудача как рабочая категория

О. А. Михайлова во введении к коллективной монографии «Феномен творческой неудачи» определяет неудачу через устройство целенаправленного действия: полученный результат не был запланирован и не отвечает поставленной цели. Причина расхождения может заключаться как в действиях самого человека, так и во внешних обстоятельствах [4]. Это определение требует осторожности при чтении писательских признаний. Длительная работа и многократная правка сами по себе ещё ничего не говорят о провале замысла; материал, оставшийся за пределами книги, может быть отложен в ходе необходимого отбора.

В выбранных эпизодах расхождение обозначено вполне определённо: рассказ не передаёт отношения автора к героине, подарок остаётся невручённым, рукопись нельзя печатать в её нынешнем виде. Затем герой или повествователь возвращается к случившемуся, оценивает его и ищет дальнейшее решение. Авторы предисловия к монографии связывают возможный переход отрицательного опыта в созидательную работу с переживанием, осознанием и преодолением кризиса [5]. Эта оговорка существенна: значение имеет то, как человек распорядится пережитым.

При этом внешнее непризнание, художественный недостаток и последующую авторскую оценку следует различать. Редакция может отклонить рассказ по причинам, далёким от его качества. Сам текст может расходиться с замыслом: слова не выражают отношения автора, композиция распадается или выбранный жанр не вмещает материал. Наконец, пишущий может заметить этот недостаток и изменить свою работу. Мы сосредоточимся на переходе от текстового затруднения к авторской рефлексии, сохраняя различие между этими тремя уровнями.

О ранних попытках рассказывает уже зрелый мастер. Он знает, какие требования к письму возникли у него позднее, и с этой точки зрения отбирает и оценивает прошлое. И. Н. Коржова и Н. В. Тибушкина на материале «Повести о жизни» показывают, как точность отдельных наблюдений сочетается у Паустовского с перестройкой хронологии повествования [6]. Это сопоставление важно и для чтения «Золотой розы»: ретроспективная история ученичества не даёт прямого объяснения биографических причин будущего успеха. Зато можно проследить, какие прежние ошибки Паустовский счёл нужным сохранить в профессиональной памяти и чему они, в его понимании, научили писателя.

«В рассказе не чувствовалось автора»: неудачный текст и рождение позиции

В главе «Первый рассказ» повествователь вспоминает, как отказался от собственных стихов, распознав в них декоративную условность. Переход к прозе поначалу мало помогает: рассказ о Христи получается вялым и бледным. Молодой автор знает историю с чужих слов, увлечён любовью героини и оставляет без внимания быт местечка. При первой переделке он убирает изысканные слова, стремясь к правде и простоте [9, с. 189–190]. Редакция признаёт рассказ крепко сделанным, однако отказывает из-за опасного сюжета о полицейском начальнике. Причина отказа лежит за пределами художественных недостатков рукописи.

Следующей весной, перечитывая рукопись, повествователь замечает то, чего не объяснял редакционный отказ: «в рассказе не чувствовалось автора» [9, с. 190]. Паустовский поясняет это отсутствие: в тексте нет его гнева, мысли, отношения к любви героини. Отбросить красивость оказалось лишь началом работы. Требование простоты теперь затрагивает само содержание рассказа: переживание и нравственное суждение должны найти в нём выражение. Так молодой автор учится отличать владение литературными приёмами от способности видеть и судить. Переделанный рассказ он вновь приносит редактору, уже ради оценки, и получает одобрение. Далее повествователь говорит о другом затруднении: собственные наблюдения слишком бедны, людям почти нечего сообщить [9, с. 190–191].

После этой удачной переделки следует десятилетняя пауза в письме. Паустовский рассказывает о смене профессий, общении с разными людьми, участии в жизни, которую ещё предстояло узнать [9, с. 191]. Он не описывает эти годы как планомерную заготовку фактов для будущих книг. Между одобрением одного рассказа и готовностью говорить с читателем остаётся расстояние, которое нельзя преодолеть ещё одной правкой. В рассказе о собственном ученичестве Паустовский связывает паузу с накоплением пережитого: литературный навык должен соединиться с этим опытом, чтобы автору было что сказать и за что отвечать.

Несостоявшийся дар и дисциплина формы

В «Драгоценной пыли» работа доведена до конца, а первоначальная цель всё же остаётся недостигнутой. Шамет долго собирает золотую пыль и заказывает розу для Сюзанны. Когда роза готова, он узнаёт, что Сюзанна уехала и её адрес неизвестен [9, с. 170–171]. Подарок остаётся невручённым. Затем Паустовский сравнивает труд Шамета с работой писателя: малые частицы опыта постепенно собираются в повесть, роман или поэму [9, с. 172–173].

После смерти Шамета ювелир продаёт розу пожилому литератору и рассказывает о её происхождении; литератор записывает услышанное [9, с. 172–173]. Записи удерживают память о Сюзанне, для которой была сделана роза, и о Шамете, так и не сумевшем вручить подарок. Даренский связывает внутреннее становление личности с паустовской «художественной аскезой», а в истории Шамета видит преодоление человеческой разобщённости через дар любви [2]. Ю. А. Маринина и Е. А. Роженцова обращают внимание на смену адресата: роза не попадает к Сюзанне, зато рассказ о ней становится доступен читателям [7]. При этом повествование сохраняет и личную направленность дара, и необратимость утраты.

Паустовский с самого начала не собирался писать академическую статью о Чехове: в разборе Р. А. Будагова его писательский портрет вырастает из сохранившихся заметок [3]. Здесь фрагментарность соответствует выбранной задаче, поэтому оснований говорить о провале первоначального замысла нет.

Рассказ Андрея Соболя, который попал в редакцию газеты «Моряк», был талантлив, но настолько спутан, что его нельзя было напечатать. Корректор Благов сохранил текст слово в слово, изменив только знаки препинания и деление на абзацы. Повествователь увидел результат лишь после того, как рукопись заново перепечатали; теперь перед ним была ясная, стройная проза [9, с. 253–256]. Он вспоминает собственное участие в работе над чужим рассказом. С неприметной на первый взгляд работой корректора можно соотнести определение вдохновения у Паустовского: «строгое рабочее состояние человека» [9, с. 194].

Первому рассказу Паустовского недоставало авторского отношения. В рукописи Соболя правка сделала различимыми уже существовавшие связи между мыслями и сохранила индивидуальность автора. Эти два случая требуют разной работы: выразить собственную позицию и помочь читателю следить за движением фразы.

С отбором материала дело обстоит иначе. В «Кара-Бугаз» вошла лишь небольшая часть собранного; остальное могло пригодиться в другой работе [9, с. 218–219]. Исключённое из одной книги продолжает существовать в памяти писателя. Отбор позволяет оставить в тексте то, что нужно для данного произведения, не исчерпывая других возможностей материала. Поэтому не всякое исключение следует включать в историю творческих неудач.

Читательское «видение» и выводы

Паустовский замечает: «Если писатель, работая, не видит за словами того, о чем он пишет, то и читатель ничего не увидит за ними» [9, с. 232]. И. С. Болдонова связывает ощутимость изображённого мира с соединением зрительных, слуховых и других чувственных образов в прозе Паустовского [8]. В свете этой мысли можно вернуться к рассказу о Христи. Молодому автору было трудно передать и среду, в которой жила героиня, и собственное отношение к её судьбе. Наблюдения и переживания должны были получить такую словесную форму, чтобы другой человек мог представить происходящее и почувствовать отношение повествователя.

Рассмотренные эпизоды позволяют проследить несколько способов работы с отрицательным результатом. Перечитывая первый рассказ, повествователь обнаруживает отсутствие собственной позиции; последующий отказ от письма он объясняет бедностью жизненного опыта. В истории Соболя нужное изменение оказывается гораздо локальнее: достаточно заново организовать уже написанное. А повествование о Шамете сохраняет память о даре, который так и не был вручен. Эти случаи объединяет возвращение к тому, что осталось незавершённым или не достигло цели, но характер дальнейшей работы в каждом из них различен.

Такой опыт составляет часть положительной эстетической программы Паустовского: за простотой и ясностью прозы стоят пересмотр прежних решений, накопление впечатлений и отбор. Жизненный опыт писателя получает в рассказе зрелого повествователя оценку и порядок, а через них складывается обобщённый образ мастерства. Его мера связана с тем, удаётся ли передать другому человеку увиденное, пережитое и обдуманное. Поэтому в исследовании темы творчества у Паустовского история неудач помогает понять, как возникают требования, которые писатель предъявляет к законченной вещи.

1. Первушина Е. А., Ян Янь. Эстетическая проблематика повести К. Г. Паустовского «Золотая роза» в восприятии современных китайских исследователей // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2017. № 2(68). Ч. 1. С. 35–38.
2. Даренский В. Ю. Художественная философия К. Г. Паустовского // Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2022. Т. 23. № 4. С. 243–255. DOI: 10.25991/VRHGA.2022.5.4.019.
3. Будагов Р. А. К. Паустовский о стиле и стиль К. Паустовского // Русская речь. 1974. № 2. С. 29–35.
4. Михайлова О. А. Введение. Семантика лексемы «неудача» // Феномен творческой неудачи / под общ. ред. А. В. Подчиненова, Т. А. Снигиревой. 2-е изд., испр. и доп. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2015. С. 9–12. DOI: 10.15826/B978-5-7996-1643-4.001.
5. Подчиненов А. В., Снигирева Т. А. Предисловие редакторов // Феномен творческой неудачи / под общ. ред. А. В. Подчиненова, Т. А. Снигиревой. 2-е изд., испр. и доп. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2015. С. 3–8. DOI книги: 10.15826/B978-5-7996-1643-4.000.
6. Коржова И. Н., Тибушкина Н. В. Служба на поезде Всероссийского союза городов в автобиографической книге К. Г. Паустовского «Повесть о жизни» // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2025. Т. 18. Вып. 10. С. 4260–4265. DOI: 10.30853/phil20250579.
7. Маринина Ю. А., Роженцова Е. А. Символика розы в произведениях О. Уайльда «Соловей и роза» и К. Г. Паустовского «Драгоценная пыль» // Современный ученый. 2024. № 6. С. 79–84. DOI: 10.58224/2541-8459-2024-6-79-84.
8. Болдонова И. С. Эстетическая рефлексия К. Паустовского в диалоге с природой // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: Филология. Журналистика. 2025. Т. 25. Вып. 3. С. 316–325. DOI: 10.18500/1817-7115-2025-25-3-316-325.
Список источников
9. Паустовский К. Г. Золотая роза // Собрание сочинений: в 9 т. Т. 3: Повести. М.: Художественная литература, 1982. С. 163–382.