Сравнительно-историческое, типологическое и сопоставительное языкознание | Филологический аспект №02 (130) Февраль 2026

Образ «homo resistens» в русской, китайской и западной литературных традициях

Мо Сыи
Студентка 4 курса филологического факультета Университета МГУ-ППИ в Шэньчжэне, КНР, г. Шэньчжэнь, kmosxxi@163.com
Научный руководитель Дубаков Леонид Викторович
канд. филол. наук, доцент филологического факультета Университета МГУ-ППИ в Шэньчжэне, КНР, г. Шэньчжэнь, dubakov_leonid@mail.ru

Аннотация: В статье проводится сравнительный анализ мотивов страдания, выживания и личного достоинства в рассказе М. А. Шолохова «Судьба человека», романах Юй Хуа «Жить» и «Бесчестие» Дж. Кутзее Рассматриваются три типа реакции на травму: активное сопротивление (Соколов), принятие и терпение (Фугуй) и «трезвое бессилие» в условиях социального перелома (Дэвид). Исследуется влияние исторического контекста, национальной культуры, религиозных и философских традиций на формирование способов выживания героев. Делается вывод о том, что в разных общественно-исторических условиях возникают различные, но равно значимые модели человеческого существования перед лицом страданий.
Ключевые слова: Михаил Шолохов, «Судьба человека», Юй Хуа, «Жить», Джон Кутзее, «Бесчестие», страдание, личное достоинство, культура, Великая Отечественная война, Новая история Китая (1940-1980 гг.), постапартеидная эпоха (ЮАР), сравнительное исследование

Mo Siyi
4th year student of the Faculty of Philology of the Shenzhen MSU-BIT University, China, Shenzhen
Scientific advisоr Dubakov Leonid Viktorovich
Cand. Sci. (Philology.), Associate Professor of the Faculty of Philology of the Shenzhen MSU-BIT University, China, Shenzhen

Abstract: The article presents a comparative analysis of the motifs of suffering, survival, and personal dignity in Mikhail Sholokhov's short story «Fate of a Man», Yu Hua's novel «To Live», and J.M. Coetzee's novel «Disgrace». Three types of response to trauma are examined: active resistance (Sokolov), acceptance and endurance (Fugui), and «sober powerlessness» in a period of social transition (David). The influence of historical context, national culture, and religious and philosophical traditions on the formation of the characters' survival strategies is explored. The conclusion is that different socio-historical conditions give rise to distinct, yet equally significant, models of human existence in the face of suffering.
Keywords: Mikhail Sholokhov, «Fate of a Man», Yu Hua, «To Live», J.M. Coetzee, «Disgrace», Suffering, Personal Dignity, Culture, The Great Patriotic War, New Chinese History (1940-1980), Post-Apartheid Era (South Africa), Comparative Study

Как противостоять выживанию, сохранить достоинство в трудностях и восстановить смысл жизни в духовном кризисе — ключевые вопросы цивилизации. Литература служит пространством для их осмысления, где борьба личности отражает коллективное сопротивление. В работе сравниваются «Судьба человека» Шолохова, «Жить» Юй Хуа (кит. упр. 余华; пиньинь Yú Huá) и «Бесчестье» Кутзее (англ. John Maxwell Coetzee), представляющие три модели человеческого выживания в условиях предельных страданий.

Научная новизна статьи заключается в системном межкультурном анализе этих произведений на основе единой концепции, что, в частности, расширяет понимание образа resist-героя, ранее не применявшегося к «Бесчестью» Кутзее. Обобщены исследования по этим текстам в русской, китайской и западной науке, особенно работы китайских компаративистов.

В представленном исследовании используется сравнительно-типологический подход с последовательным чтением и тематическим анализом для проведения межкультурных параллельных сравнений. В качестве материала задействуются первоисточники и переводы, а также теоретические статьи, посвящённые сравнению «Судьбы человека» и романа «Жить», а также работы, анализирующие указанные произведения по отдельности.

Китайские литературоведы часто сравнивают «Судьбу человека» с романом «Жить» Юй Хуа. В «Судьбе человека» через трагедию Соколова показаны бедствия войны. Герой, пережив страдания, сохранил стойкость. В книге Фугуй из богача превратился в бедняка, потерял близких, но обрёл терпение, терпимость к жизни. Оба персонажа проходят через сходные испытания: распад семьи, смерть родных, материальный и духовный кризис, экзистенциальное одиночество [9, с. 99‒100]. Однако, не сломленные судьбой, они находят свои способы выживания. Различие этих способов обусловлено их неодинаковым восприятием страдания, на которое влияет множество факторов.

Во-первых, влияние национального духа. Стойкость русского народа, не раз побеждавшего агрессоров, отражена в Соколове. Традиционная китайская концепция жизни и смерти сформировала у Фугуя приятие жизни и лёгкое отношение к страданиям [14, c. 6].

Во-вторых, различие эстетических концепций писателей. Шолохов стремился объективно показать борьбу и возрождение народа, пробуждая надежду. Юй Хуа в «Жить» через историю Фугуя показывает простую философию жизни, укоренённую в китайской традиции [10, c. 48].

В-третьих, разница проявляется и в религиозной плане. Православие подчёркивает достижение спасения через борьбу, а буддизм — естественный ход событий и терпение [9, c. 103‒104]. Дух сопротивления в русской культуре связан с христианским стремлением к свободе, тогда как покорность в китайской культуре обусловлена конфуцианством, даосизмом и буддийской концепцией кармы [1, c. 144].

Большинство литературоведов признают ценность романа «Жить» и «Судьбы человека», но есть и иные мнения. Так, Сюй Кан считает, что Юй Хуа сводит смысл жизни к самому выживанию, что лишено силы, тогда как Шолохов через сопротивление обстоятельствам подчеркивает достоинство человека. Это указывает на разную глубину осмысления страдания: Юй Хуа останавливается на поверхности, а Шолохов выражает глубокие размышления через борьбу с судьбой [16, c. 41]. Однако можно возразить: сопротивление Фугуя не просто пассивно, оно глубже. Дзен-буддизм выделяет три уровня наблюдения: «смотреть на гору — это гора, смотреть на гору — это не гора, смотреть на гору — это все еще гора» [13, c. 1135], — от простого к сложному и к возвращению к основам после истинного понимания. Возможно, Юй Хуа хочет показать этап «смотреть на гору — это все еще гора», которая является настоящим стремлением к выживанию после понимания смысла выживания.

Три произведения написаны в ситуации совершенно разных исторических контекстов: период Второй мировой войны, нестабильный период в Китае с 1940-х по 1980-е годы, и эпоха после апартеида в ЮАР. Исторический контекст влияет на жизнь и мышление главных героев, позволяя увидеть источник пережитых ими травм и различные способы сопротивления.

Действие «Судьбы человека» происходит в годы Великой Отечественной войны — войны, ставшей для русского народа вопросом национального достоинства и выживания, потребовавшей всеобщей борьбы. В произведении отражён коллективный дух, который для нации стал основой победы, а для личности — основой для сохранения человечности. Е. А. Сорокина отмечает, что Шолохов переплетает судьбы отдельных людей с судьбой народа, раскрывая уникальную стойкость русского характера [2, c. 211]. Как пишет Малекзада Фахиз Джамила, Шолохов воплощает в образе Соколова «истинную национальную идею» — единство духовной культуры, эмоциональной связи личности с историей страны и внутреннего импульса к жизни [3, c. 47]. Дух сопротивления пробуждается при столкновении с захватчиками, невольно спасая шолоховскому герою жизнь. В кульминации книги — в противостоянии Соколова с немецким офицером — последний неожиданно оказывается поражён смелостью Соколова и в итоге решает не убивать его: «Ты храбрый солдат. Я — тоже солдат, и уважаю достойных противников» [17, c. 54].

Война в «Судьбе человека» — непосредственное травмирующее переживание героя. Шолохов не изображает победу, а сосредоточен на жестокости сражений и послевоенных разрушениях [15, c. 38]. При этом мастерство Шолохова — не в критике или сочувствии, а в раскрытии отношения русских к жизни с многочисленными внешними и внутренними страданиями [4, c. 164]. Поэтому, с точки зрения цели повествования, важность описания опыта плена заключается не в показе его травмирующего воздействия на Соколова, а в том, что этот опыт закалил волю героя, в конечном итоге полностью пробудив его характер и став источником силы для прямого сопротивления последствиям войны.

В романе «Жить» Юй Хуа изображает конкретные исторические события (китайско-японскую войну, большой скачок и др.), но не упоминает точных дат. Это заставляет читателя сосредоточиться не на отдельном событии, а на общей картине целой эпохи. Так через роман можно почувствовать национальный характер и особенности жизни народа [5, c. 331], представить трудности первых лет после основания Нового Китая. Фугуй живёт в период частых перемен и постоянной нестабильности, увидев за полвека множество значимых событий. В начале образования Нового Китая стране нужно было сплотить народ для преодоления трудностей, поэтому доминирующей в коллективном сознании стала идея подчинения. Эта идея, неся отпечаток эпохи, таила риск: личная мысль подавлялась, а любое отклонение от коллектива считалось ересью, что усугубляло трагизм времени.

В эпоху размытых границ между правдой и ложью смысл сопротивления оказывается под вопросом. Молодой Фугуй, не подчиняясь отцу, становится повесой и проигрывает всё состояние; Лун Эр, получивший его имущество, становится помещиком, но во время земельной реформы его расстреливают за отказ принять новую власть. Оба примера сопротивления ведут лишь к беде, обесценивая его смысл. Единственным путём для маленьких людей остаётся согласие с обстоятельствами. Нужно отметить также, что социальный контраст в книге ещё более показателен: когда у жены начальника уезда началось кровотечение при родах, врачи выкачали всю кровь Юцина для её спасения. Когда же у Фэнся началось такое же кровотечение, никаких активных действий не последовало. В ту эпоху жизнь низов была ничтожна, они были наиболее уязвимы и не имели возможностей для сопротивления [11, c. 112]. Иными словами, сопротивление было не только бессмысленным, но и невозможным. Возможно, именно из-за такого бессмысленного и невозможного открытого сопротивления Фугуй научился не противостоять открыто, а подчиняться и принимать страдания.

Главный герой «Бесчестья» находится на историческом переломе — в Южной Африке начального периода после апартеида. Это время, сплетённое из надежд и мук: расовая сегрегация отменена, но пропасть между белыми и чернокожими сохраняется. Конфликт между травмой вторых и чувством превосходства первых становится неизбежной проблемой новой Южной Африки. Для Дэвида это проявляется в духовной дилемме и пережитых актах насилия со стороны чернокожих.

Подобно сюжету в романе «Жить», где происходит обесценивание открытого сопротивления, в «Бесчестии» также можно увидеть эпизоды борьбы главного героя, которые ни к чему не приводят. Изначально Дэвид пытается сопротивляться как представитель старой эпохи интеллигенции. Столкнувшись с «судом», он гордо отказывается каяться, пытается приукрасить совершённое им, считая, что защищает свою целостность. Возможно, такое его поведение было приемлемо в прежнюю эпоху, но в новой Южной Африке, перед лицом серьёзных социальных проблем, люди ищут новые пути решения, поэтому его слова кажутся абсурдными и смешными [6, c. 7], а его сопротивление во имя белого достоинства разбивается, когда он сталкивается с насилием чернокожих в деревне.

Особенность эпохи Дэвида — переход от старого к новому. Как адаптировать устоявшееся мышление к новой жизни — дилемма для многих. Люси, как и некоторые белые, сумела изменить своё сознание. Дэвид же, с глубоко укоренившимися ценностями прошлого, даже осознав бесполезность прежних форм сопротивления, не может постичь суть ценностного сдвига и поиска новых стратегий выживания. Новая реальность ввергает его в состояние растерянности. Отсюда противоречивость его способа сопротивления страданию: он не способен ни спокойно переносить (как Фугуй), ни обрести чёткую опору для достоинства и открыто противостоять (как Соколов).

Анализ влияния исторического контекста на формирование способов личного сопротивления в трёх произведениях показывает: у Соколова и Фугуя их сопротивление складывалось как следование тенденциям эпохи. Несмотря на жестокость исторического фона, присущее им коллективное сознание было последовательным (здесь коллективное сознание — не слепое подчинение, а правила, которые необходимо соблюдать, чтобы выжить). Герои адаптировались к ритму и характеру времени и выработали адекватные способы противостояния страданиям. Дэвид же в «Бесчестии» на фоне смены эпох оказался ограничен старыми концепциями, не смог осмыслить новые правила, до конца оставаясь потерянным. Поэтому именно следование или неследование социальным и историческим закономерностям обусловливает различие судеб главных героев.

В «Судьбе человека» история Соколова делится на три этапа: до, во время и после войны. Довоенная жизнь — это счастье и тепло семьи. Стремление построить семью — сквозная линия сюжета, воспоминания о близких придают герою смелость. Сложности довоенной жизни растворялись любовью и терпением его жены, что незаметно поддерживала Соколова, укрепляя его веру в смысл жизни и становясь источником силы для него даже в плену [7, c. 8]. «А ведь в плену я почти каждую ночь, про себя, конечно, и с Ириной и с детишками разговаривал, подбадривал их, дескать, я вернусь, мои родные...» [17, c. 59]. Семья стала опорой для его выживания, поэтому известие о гибели близких после побега стало его неизбывной болью. Между Соколовым и его семьёй существовала глубокая связь, возникшая благодаря многолетней совместной жизни, взаимной терпимости, поддержке [7, c. 8]. Счастливая жизнь до войны была результатом трудолюбия Соколова, всё, что он имел, было создано его руками. Война уничтожила не только семью Соколова, но и основополагающие ценности, укоренённые в сердце, главная из которых — понимание мирового порядка. Именно поэтому Соколов впоследствии, сопротивляясь страданиям судьбы, выбирает путь восстановления гармонии на руинах войны.

Во время ВОВ, как упоминалось ранее, жизнь в плену не только мучила Соколова, но и пробудила в нём скрытый дух сопротивления, свойственный русскому народу. После войны главным ударом стала смерть родных. Сначала он узнаёт о гибели жены и дочерей: «Значит, я два года с мертвыми разговаривал?!» [17, c. 59]. Позже он обнаруживает, что его сын Анатолий жив, и снова зажигается надежда. Но он тоже погибает накануне победы. У героя возникает вопрос: как ему продолжать жить, если в его жизни не осталось ничего, что могло бы поддержать его. Считается, что пробуждённая опытом плена врождённая жизненная сила позволила ему сохранить рассудок, трезвость. Но удар от потери родных всё равно был огромен, поэтому после этого Соколов словно превратился в машину, в его сердце осталось лишь инстинктивное, механическое желание жить: «...словно что-то во мне оборвалось... Приехал я в свою часть сам не свой» [17, c. 61]. И это механическое желание — инстинкт самосохранения, универсальный для человека.

Его первый метод придания смысла выживанию — усыновление сироты Вани, это переломный момент в послевоенной жизни Соколова. Через усыновление Соколов восстанавливает свою самоидентификацию, его личность меняется, он вновь мужчина, у которого есть ответственность за другого: «Я — твой отец» [17, c. 63]. Произнося эти слова, Соколов утешает ребёнка и одновременно переопределяет свою собственную жизнь. С этого момента он выходит из трагического прошлого. Н.М. Муравьёва в своём анализе говорит о мотиве страдающего сердца в «Судьбе человека». Соколов и Ваня — два одиноких человека, согревающие друг друга, это сближение двух израненных сердец. Таким образом, установление отношений, связей между людьми — это смелость продолжать жить перед лицом страданий [7, c. 10]. Катастрофа войны отняла у Соколова счастливую семью, но он не подчиняется обстоятельствам, а строит жизнь заново.

Стоит также отметить, что усыновление Соколовым Вани является проявлением гуманизма. Через сюжет усыновления сироты Шолохов изображает новые отношения между людьми, основанные на взаимопомощи [15, c. 38]. Война оставила в СССР руины, но советский народ отстроил на них новую жизнь.

Ещё одна линия страданий в рассказе — недуг героя: «сердце у меня раскачалось, поршня надо менять... Иной раз так схватит и прижмет, что белый свет в глазах меркнет» [17, c. 66]. Поэтому Соколов находит второй способ сопротивления — это рассказ о своих горестях. Перечисление пережитых страданий и о борьбе с ними — это для него инструмент самоисцеления. Посредством рассказывания Соколов подтверждает своё существование как борющегося человека, а не как «марионетку страданий».

Роман «Жить» называют китайской версией «Судьбы человека». В книге действительно много общего с рассказом Шолохова: смерть родных как источник травмы и форма повествования — главный герой рассказывает о своём опыте. Но эти элементы помещены в иной исторический контекст и обусловлены иной национальной культурой, поэтому их воплощение и смысловое наполнение различаются.

В книге «Жить» цель Фугуя не совпадает с целью Соколова. Фугуй не ищет подтверждения своей субъектности через рассказывание: его самоидентификация скрыта в примирении с судьбой. Юй Хуа многократно обращается к смерти и страданию, потому что смерть в каком-то смысле становится освобождением от страданий, а для оставшихся в живых жизнь оборачивается новыми страданиями [8, c. 152–153]. Возможно, череда смертей привела Фугуя к пониманию неизбежности боли, и страдания естественно вплелись в его жизненное сознание, сделав его ещё более закалённым и стойким [12, c. 44].

Смерть родителей — первая утрата Фугуя. Смерть отца знаменует конец его беззаботной жизни и заставляет осознать бесполезность прежнего. Смерть матери, пропущенная из-за насильственного призыва в армию, лишает его последнего убежища и укрепляет ответственность за семью. Для Фугуя это не столько острая травма, сколько духовное взросление: уходит социальная роль сына и право на своеволие, приходит необходимость нести ответственность. Именно поэтому в дальнейшем он продолжает жить ради оставшихся близких (это согласуется с мыслью Соколова после смерти жены и дочерей).

Смерть родителей посеяла в сердце Фугуя семя принятия страданий. Фугуй не всегда был покорным — поначалу он пытался сопротивляться. Это видно из его реакции на смерть сына Юцина, которого обескровили для спасения жены начальника уезда. Узнав об этом, Фугуй рвался мстить, но при встрече увидел в начальнике уезда того, с кем вместе был на войне, и остыл. Это игра судьбы: с одной стороны — любимый сын, с другой — товарищ по оружию, с которым делил трудности. Столкнувшись с равнодушием власть имущих, Фугуй окончательно осознал несправедливость мира и абсурдность судьбы.

Смерть Юцина — первая травма для Фугуя и последняя попытка изменить что-то, как результат — прозрение. Позже Фэнся умирает от сильного кровотечения при родах; после боли от смерти сына, когда старик хоронит молодого, Фугуй снова сталкивается со смертью своего ребёнка. Но на этот раз он просто принимает этот факт и даже утешает не могущего смириться зятя Эрси. Его слова становятся менее резкими, наполненными скорбью: «Эрси, у этой больницы счеты с нашими предками. Она погубила мне и сына, и дочь. Пойдем отсюда» [18, c. 88–89]. Кажется, к этому моменту самая яркая часть жизни Фугуя уже прошла, последующие смерти жены Цзячжэнь, зятя Эрси и внука Кугэня наступают быстро и абсурдно.

Из рассказа Фугуя видно: сталкиваясь со смертью последних трёх родственников, он скорбит, но уже не пытается ничего изменить — спокойно хоронит их и продолжает жить. Если Соколовым двигала надежда, то для Фугуя этап жизни ради надежды закончился после смерти сына Юцина. С того момента он постиг: смысл жизни — не в служении чему-то иному, а в самой жизни. Именно поэтому, потеряв всех близких, Фугуй способен спокойно жить в одиночестве.

В «Бесчестии» ситуация иная. В отличие от первых двух произведений, травма главного героя здесь не семейная, а социальная. Если Соколов и Фугуй теряют родных, то страдания Дэвида выходят за пределы семьи и связаны с травмами других общественных групп, затрагивая разные идентичности и классы. Название «Бесчестье» указывает на суть травмы — бесчестие. Оно делится на три части: моральное, семейное и историческое.

Первое — моральное бесчестие. Все унижения Дэвида берут начало в скандале со студенткой Мелани. Профессор Кейптаунского университета использует служебное положение, соблазняет её, после чего его обвиняют в домогательствах. На слушаниях он отказывается каяться, и его увольняют. Из уважаемого профессора он превращается в опозоренного человека, его моральные изъяны становятся публичными. Здесь видна неприспособленность интеллигенции старой эпохи: Дэвид приукрашивает совращение, называя себя «служителем Эроса» [19, c. 75], пытаясь сохраниться за высокомерной позой интеллектуала. Он оправдывает поступки романтическими идеями, но это лишь неуклюжая пародия на европейский индивидуализм, не применимый в Южной Африке [6, c. 7]. Инцидент с Мелани не пробудил Дэвида — он остался в старой системе координат, защищая своё достоинство словесными протестами.

После ухода из университета Дэвид уезжает к дочери Люси в деревню. Из их разговоров видна разница во взглядах и отчуждение. Первый конфликт — из-за отношения к подруге Люси, Бев Шоу. Дэвид скрыто презирает её: работа с животными кажется ему низкой, он считает, что Люси должна заниматься более «благородными» вещами, например, «писать натюрморты или учить русский язык» [19, c. 104], а не фермерскими делами. В то время Дэвид ещё не приобрёл самую мучительную и позорную часть опыта, он ещё не понимает истинного значения слов Люси: «светской жизни здесь нет. Только та жизнь, которую мы ведем. И которую делим с животными» [19, c. 104].

Для Дэвида настоящее осознание тщетности своего сопротивления начинается с того момента, когда он становится свидетелем изнасилования Люси, то есть со второго бесчестия — семейного. На ферме на Дэвида и Люси нападают трое чернокожих. Дэвид видит, как они затаскивают Люси в дом и насилуют, но сам он оказывается оглушён, обожжён, заперт и не может им помешать. После насилия Люси отказывается говорить об этом, считая своего отца посторонним и отвергая его участие и заботу. Как говорит Бев Шоу: «Менструации, роды, изнасилование и то, что за ним, всё, замешенное на крови, суть бремя женщины, её сокровенная тайна» [19, c. 145]. Отношение отца и дочери к насилию чернокожих совершенно разное, Дэвид не может понять решение Люси терпеть, не может дать дочери ожидаемой поддержки, и между ними возникает ещё большая пропасть.

Внезапность насилия, беспомощность перед нападавшими, отказ Люси от общения — всё это обрушивается на Дэвида, наносит сильный удар по его психике: «У него такое чувство, что зашиблен, подбит какой-то его внутренний, жизненно важный орган — может быть, сердце. Впервые ощущает он вкус того, на что это похоже — быть стариком, человеком, усталым до мозга костей, без надежд, без желаний, равнодушным к будущему» [19, c. 148]. Травма наносит вред не только телу, но и духу. В этом событии Дэвид впервые прямо сталкивается с давлением реальности, его способность как отца и мужчины защищать разрушена реальностью, поэтому он погружается в чувство бессилия.

Вскоре после того, как Дэвид и Люси подверглись насилию, они посещают вечеринку чернокожего работника Петраса. На вечеринке у Петраса Дэвид видит одного из нападавших и требует вызвать полицию, но Люси отказывается. За этим стоит принятие исторического бесчестия: это «цена, которую необходимо заплатить, чтобы остаться здесь» [19, c. 216]. Дэвид пытается расспросить Петраса, но тот безразличен. Позже Дэвид вынужден просить Петраса взять на себя управление фермой, но ответа не получает. В этих сценах видно: ценности и действия Дэвида, перенесённые из города в деревню, в новой Южной Африке бесполезны. Статус белых сместился с центра на периферию, идентичности поменялись, и они вынуждены полагаться на чернокожего Петраса. Это осознание составляет третье бесчестие, с которым сталкивается Дэвид, — историческое.

С этого момента, обременённый тройным бесчестием, под давлением реальности новой Южной Африки, через собственное изгнание и потерю власти Дэвид ощущает «бесчестие белых предков», видит невозможность противостояния внешнему миру. Одновременно через Люси он находит способ жить с принятием бесчестия, но инстинкты старого мира мешают ему принять такой подход, что формирует его состояние «трезвой неспособности». С этого момента его сопротивление под тяжестью бесчестия смещается с внешнего на внутреннее, поддерживая личное достоинство через мелкую работу, которую он может контролировать.

Работа, которую пытается делать Дэвид, — утилизация трупов собак в ветклинике. Это его попытка после полного поражения сохранить личное достоинство в минимальной, конкретной форме. Он мог бы отдать трупы кремуляторщику, но сам кладёт их на конвейер в печь. Дэвид не хочет, чтобы собачьи тела смешивали с мусором или чтобы рабочие, для удобства, разбивали им закоченевшие конечности. Трупы собак становятся воплощением его и их самоуважения.

Во второй половине романа Дэвид становится на колени перед семьёй Мелани с извинениями. Коленопреклонение Дэвида демонстрирует, что он больше не сопротивляется внешне, приукрашивая свои действия словами, но принимает своё бесчестие. Но раскаяние Дэвида не искреннее, это спектакль, он ищет не прощения, а стремится доказать себе, что принимает бесчестие и исполняет неизбежные моральные обязательства, чтобы достичь внутреннего спасения.

Процесс, в котором Дэвид должен найти новый способ сопротивления, требует двух шагов: переход от внешнего к внутреннему и переопределение цели. Дэвид через секс-скандал и насилие со стороны чернокожих с трудом, но совершает первый шаг. Однако старые мысли мешают ему сделать второй: он ошибочно полагает, что уже нашёл способ жить в новой Южной Африке, — отсюда сцена коленопреклонения перед семьёй Мелани. Но результат — холодный приём. Когда он снова приходит к Мелани, её парень даже предупреждает его, что ему «надо держаться поближе к своим» [19, c. 264]. В финале романа Дэвид отказывается от собаки Кэти — собаки, которая, как казалось, символизировала его личное достоинство. Возможно, только в этот момент Дэвид действительно продвинулся по пути трансформации.

Опыт Дэвида — это серия взаимосвязанных травм. Для него одним из важных аспектов, поддерживающих существование, является личное достоинство, чувство превосходства. Травмы, которые он переживает, — это социальная смерть, разрушение личного достоинства актами насилия, полная потеря точки опоры и другие разрушительные удары разного характера. У него нет передышки, он может только отступать. Фугуй сталкивается с повторяющимися смертями, хотя каждая смерть болезненна, но повторение даёт ему возможность ошибаться и в итоге найти подходящий способ выживания. Соколов сталкивается с единовременной болью, обрушившейся на него, но невольно пробудившей его дух. В отличие от открытого противостояния Соколова и принятия судьбы Фугуем, Дэвид находит другой способ: когда страдания разрушают смысл существования, а новый путь найти слишком трудно, можно сосуществовать с травмой и через самые скромные, конкретные действия обрести последнюю точку опоры.

Соколов и Фугуй мудрее: они быстрее увидели истинную цель сопротивления. Для Соколова это восстановление дома на руинах, гуманистическая вера; для Фугуя — сама жизнь, её чистая ценность. Суть сопротивления — не только личное достоинство, но и более масштабная, инклюзивная ценность существования. Для Дэвида же это вопрос: как отказаться от роли «другого» и вписаться в землю новой Южной Африки. Во всех трёх рассматриваемых произведениях личный выбор выживания рассматривается на фоне непреодолимого потока времени. История, общество, культура, страдания, травмы, выбор жизни — это ключевые понятия, которые можно выделить в этих трёх работах.

Что касается сходства, «Судьба человека» и «Жить» используют повествование от первого лица, оба героя переживают потерю близких. «Бесчестие» на первый взгляд, менее похоже, но параллели также возможны: во-первых, бессмысленное противодействие Дэвида напоминает раннее сопротивление Фугуя — оба не соответствуют времени и не находят идеального способа выживания. Во-вторых, сравнение «Бесчестия» с двумя другими произведениями ярче определяет «промежуточное» положение Дэвида: ни активная борьба, ни принятие не работают, он вынужден существовать в подвешенном состоянии, живя с травмой и бесчестием, а попытки сохранить достоинство кажутся тщетными.

Герои трёх произведений переживают травмы в разных обществах и под влиянием различных культурных идей. Их сравнение отражает возможные пути человеческого существования. В «Судьбе человека» на фоне Великой Отечественной войны Соколов выбирает активное противодействие, опираясь на семейные связи, гуманистические убеждения и коллективное сознание русского народа. В романе «Жить» в контексте бурной эпохи Китая 1940–1980‑х Фугуй, столкнувшись с чередой смертей, осознаёт бессмысленность прямой борьбы и выбирает принятие и терпение под влиянием буддийской философии и коллективного смирения. В «Бесчестии» Дэвид в пост-апартеидной Южной Африке, скованный старыми ценностями, терпит поражения и погружается в «трезвое бессилие». Кутзее показывает: когда традиционные формы сопротивления не работают, сосуществование с болью и бесчестием может стать способом сохраниться.

Иными словами, исторический контекст определяет, какие формы сопротивления возможны. В ситуации, где есть устойчивое коллективное сознание, герой может найти подходящий способ выживания. А в переходные эпохи, когда старые правила уже не действуют, а новые ещё не сформировались, неспособность адаптироваться к новой жизни приводит к трудностям сопротивления и восстановления.

1. Ли Сяона. Прорыв страдания: сравнительно-сопоставительный анализ рассказа «Судьба человека» Михаила Шолохова и романа «Жить» Юй Хуа // Русская литература за рубежом: Сборник научных статей по итогам Международной научно-практической конференции, Москва, 27–28 октября 2022 года / Редколлегия: Т.К. Савченко, А.В. Пашков, И.С. Леонов. Москва: Государственный институт русского языка им. А.С. Пушкина, 2023. С. 141‒145.
2. Сорокина Е. А. Национальная идея и трагический эпос Великой Отечественной войны в рассказе М.А. Шолохова «Судьба человека» // Языки мира и языковая подготовка: состояние и перспективы: Сборник материалов Всероссийской научно-практической конференции, Казань, 24 мая 2024 года. Казань: Казанское высшее танковое командное ордена Жукова Краснознамённое училище МО РФ, 2024. С. 209‒214.
3. Малекзада Фахиз Джамила. Проявление русского национального характера в образе Андрея Соколова (по рассказу М.А. Шолохова «Судьба человека») // Этнодиалоги. 2023. №2. С. 44‒53.
4. Эзиева Х. В. Тема человеческой судьбы в рассказе М. Шолохова «Судьба человека» //Лучшая студенческая статья 2017: сборник статей VII Международного научно-практического конкурса, Пенза, 27 апреля 2017 года. Пенза: «Наука и Просвещение» (ИП Гуляев Г.Ю.). 2017. С. 163‒165.
5. Ашурова М. А. Анализ романа Юй Хуа «Жить» // Oriental renaissance: Innovative, educational, natural and social sciences. 2023. №. 21. C. 329–335.
6. Аверкина С. Н. Романтический дискурс в романе Дж. Кутзее «Бесчестие» // Языки и культуры: функционально-коммуникативный и лингвопрагматический аспекты: Сборник статей, Нижний Новгород, 12–13 мая 2022 года. Нижний Новгород: Национальный исследовательский Нижегородский государственный университет им. Н.И. Лобачевского, 2022. С. 5‒10.
7. Муравьева Н. М. Мотив страдающего сердца в эпическом пространстве рассказа М. А. Шолохова «Судьба человека» // Вопросы филологических наук. 2007. № 4. С. 8-11.
8. Зорина А. А. Мотив жизни в романе Юй Хуа «Жить» // Российский университет дружбы народов им. Патриса Лумумбы. М., 2024. С. 151‒156.
9. 桂永才.《一个人的遭遇》与《活着》的生存主题比较//辽东学院学报(社会科学版). 2020, no.22(04), 98–105. [Гуй Юнцай. Сравнение тем выживания в романах «Судьба человека» и «Жить» // Журнал Ляодунского колледжа (издание по общественным наукам). 2020. №22(04). C. 98–105.] (На кит. яз.)
10. 黄卫. 生命能够承受之重——《一个人的遭遇》与《活着》的比较//青年文学家. 2018, no.27, 48-49. [Хуан Вэй. Тяжесть, которую может вынести жизнь: сравнение «Судьбы человека» и «Жить» // Молодые писатели. 2018. №27. С. 48-49.] (На кит. яз.)
11. 马宁宁. 论《活着》中死亡叙事的作用//青年文学. 2023, no. 07, 111-113. [Ма Ниннин. О роли повествований о смерти в романе «Живой» // Молодая литература. 2023. № 7. С. 111-113.] (На кит. яз.)
12. 马瑞瑞. 含泪的微笑 — 《活着》中生命意识的体现//长江小说鉴赏. 2023, no. 26, 42–45. [Ма Жуйжуй. Слезная улыбка — воплощение сознания жизни в «Жить» // Оценка художественной литературы о реке Янцзы. 2023. № 26. С. 42-45.] (На кит. яз.)
13. 普济. 五灯会元. 苏渊雷, 点校. 北京: 中华书局, 1984. 1419 с. [Пуцзи. У дэн хуэй юань (древний трактат из двадцати свитков, посвящённый истории дзен-буддизма свитков). / Под редакцией и с комментариями Су Юаньлей. Пекин.: Издательство «Чжунхуа Бук Компани», 1984. 1419 с.] (На кит. яз.)
14. 王薇. 余华《活着》和肖洛霍夫《一个人的遭遇》中苦难意识的对比分析//知识文库. 2017, no.5, 5–6. [Ван Вэй. Сравнительный анализ сознания страдания в произведениях Юй Хуа «Жить» и Шолохова «Судьба человека» // Библиотека знаний. 2017. №5. С. 5–6.] (На кит. яз.)
15. 王悦. 论《一个人的遭遇》中的人道主义思想//新纪实. 2021, no.6, 36-38. [Ван Юэ. Гуманитарная мысль в рассказе «Судьба человека» // Новая летопись. 2021. №6. C.36‒38.] (На кит. яз.)
16. 徐康.《活着》与《人的命运》苦难意识比较//涪陵师范学院学报. 2005, no.2, 40–42. [Сюй Кан. Сравнение страдающего сознания в произведениях «Жить» и «Судьба человека» // Журнал Фулинского педагогического университета. 2005, №2, С. 40‒42.] (На кит. яз.)

Список источников
17. Шолохов М. А. Судьба человека. // Шолохов М. А. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1956–1960. Т. 8. Рассказы, очерки, фельетоны, статьи, выступления. 1960. С. 32–67.
18. Юй Хуа. Жить. / Пер. с кит. Р. Шапиро, ред. О. Липкин. М.: Текст, 2004. 192 с.
19. Кутзее Дж. М. Бесчестье. Осень в Петербурге: Романы / Пер. с англ. С. Ильина. СПб.: Амфора, 2004. 590 с.