Классическая филология, византийская и новогреческая филология | Филологический аспект №8 (8) Декабрь, 2015

ΓΛΥΚῪΝ ὯΔΕ ΦΊΛΟΙΣ: СЕМАНТИКА СТЫДА И ВИНЫ В ЛИРИКЕ СОЛОНА АФИНСКОГО

Гарин Сергей Вячеславович
Garin Sergey Vyacheslavovich
Панасенко Татьяна Анатольевна
Panasenko Tatiana Anatolievna

Аннотация: В статье рассматриваются семантические аспекты этической теории Солона, выявляются референты его моральной оценки в векторе концепции стыда / вины. Выявляется бивалентность, кластерность афинского социума шестого века до н.э. Рассматриваются солоновские / феогнидовские образы «дурных» и «хороших» (κακοί, ἀγαθοὶ) людей. Описывается ключевой термин αἶσχος для обозначения «стыда», «позора» у Солона. Прослеживаются сходные семантические траектории у Еврипида, Климента Александрийского, Либания.
Ключевые слова: Солон, древнегреческий язык, семантика, стыд, вина, этика. литература

Кубанский государственный университет
Kuban State University
Южный федеральный университет
South Federal University

Abstract: The article describes semantic aspects of Solon’s ethics. Referents of his moral account are revealed within the scopes of shame / guilt approach. Concepts of the "bad" and "good» (κακοί, ἀγαθοὶ) people considered comparatively to bivalent Athenian society in the sixth century BC. Key term αἶσχος, referring to "shame" in Solon, shed to light. Considered similar semantic horizons in Euripides, Clement of Alexandria, Libanius.
Keywords: Solon, Ancient Greek, semantics, shame, guilt, ethics, literature

ΓΛΥΚῪΝ ὯΔΕ ΦΊΛΟΙΣ

Рассматривая дифференциацию культуры стыда и вины на материале поэзии афинского общественного деятеля, законодателя и поэта Солона, следует отметить, что генеалогически он был благородным афинянином, ведущим своё происхождение от Кодра, последнего короля Афин. Известно, что по материнской линии Солон был родственником Писистрата. Принадлежал к числу семи мудрецов, был бизнесменом и, как следствие, следя за транспортировкой своих товаров – путешественником. С юности Солон наблюдал растущие распри и вражду формирующихся слоев афинского общества.

В поэзии Солона, представляющей собой художественно-философское осмысление социальных реалий того времени, мы находим одновременно две тенденции: внешнюю аксиоматику стыда, коллективных почестей, почета и с другой стороны – упование на личностно-индивидуальные, внутренние пласты человека, гражданина. Как было сказано выше, Солон воочию наблюдал разложение «отеческой старины» в Афинах, был непосредственным участником противоречивых социокультурных процессов, охвативших всю Аттику VI в. до н.э. Поэтому ссылаться на нерушимый и авторитетный традиционный мир коллектива, как это было в гомеровские времена, Солон не мог, – коллектив в его время стал подобен мозаичному полотну, где различные группировки с оружием в руках боролись за реализацию собственных интересов. Социум в Афинах VI в. до н.э. имел четко выраженное имущественное расслоение, приводящее к крайней поляризации, фрагментации общественного пространства. Поэтому Солон, безусловно, стоит в одном ряду с Сапфо и Алкеем, – певцами личности, культуры вины, эмансипирующегося индивидуального. С другой стороны, замкнуться только на индивидуальных переживаниях (как, например, темы бремени и неизбежности любви у Сапфо, личного упоения, флирта у Анакреонта) Солон не мог. Афинский мыслитель принадлежал не только к семи мудрецам, но и к числу великих государственных преобразователей, реформаторов, заложивших основы современного европейского социально-политического устройства. В качестве государственника и общественного деятеля Солон не мог позволить себе только личностно-ориентированную лирику культуры вины. Один их компонентов пафоса Солона – это попытка «оздоровить», реанимировать афинский социум через реформы, преобразования, коренные трансформации самих основ общественной жизни. Как известно, Солон установил новый кодекс законов в Афинах, благодаря которому упразднялись целые классы имущественных отношений, устранялось долговое рабство, афинские граждане, проданные за долги иностранным владельцам, выкупались обратно за счет государственной казны и т.д. Социально-политическое величие Солона заключается в «избавлении от бремени», т.н. «сисахвии», т.е. в гуманизации имущественного финансового-долгового права того времени. Именно Солон вывел человека как объекта из сферы товарно-денежных отношений, запретив переход в рабство должника кредитору в случае невозможности выплаты долга.

Говоря о том, кто выступает социокультурным «референтом» в лирике Солона, мы видим использование традиционных для культуры стыда приемов: Μνημοσύνης καὶ Ζηνὸς Ὀλυμπίου ἀγλαὰ τέκνα, Μοῦσαι Πιερίδες, κλῦτέ μοι εὐχομένωι·ὄλβον μοι πρὸς θεῶν μακάρων δότε, καὶ πρὸς ἁπάντων ἀνθρώπων αἰεὶ δόξαν ἔχειν ἀγαθήν·εἶναι δὲ γλυκὺν ὧδε φίλοις, ἐχθροῖσι δὲ πικρόν, τοῖσι μὲν αἰδοῖον, τοῖσι δὲ δεινὸν ἰδεῖν. «Музы Пиерии, вас, светлых дочерей олимпийца Зевса и Мнемосины, молю просьбу услышать мою! Мне от блаженных богов вы даруйте достаток, от ближних – вечно, и ныне и впредь, доброю славой владеть, так чтобы сладостен был я друзьям, горек – вражьему сердцу и, чтимый другом своим, был бы я грозен врагу» [2. Fr.12].

Лексически перед нами реставрация гомеровских реалий культуры стыда, выражение καὶ πρὸς ἁπάντων ἀνθρώπων αἰεὶ δόξαν ἔχειν ἀγαθήν отсылает к потребности «славы» и «почета», буквально «всегда среди людей иметь доброе мнение», – т.е. ссылка на социум как инстанцию, оценивающую индивида. Другое выражение – γλυκὺν ὧδε φίλοις – т.е. буквально «быть сладким для друзей» – это еще одна метафора социального взаимопонимания, поведения и взаимодействия. Очевиден «кластерный» характер солоновской оценки: γλυκὺν определяется не в отношении всего социума, но некоторой его ячейки, только по отношению к друзьям. Эта дифференциация свидетельствует, что уже Солон осознавал неоднородность социума. Эта неоднородность, впрочем, отражала не только имущественные политические дистинкции, но и социокультурные, мировоззренческие, морально-нравственные. Вот почему Солон развивает обратный вектор от γλυκὺν по отношению к врагам через термин πικρόν, означающий «горечь», дискомфорт, раздражение. Враги «пусть страдают» от меня, если друзья – это референт моральной оценки индивида, то высокая моральная оценка со стороны врагов находится вне интересов афинского политика и философа. Таким образом, социальный референт моральной оценки в лирике Солона двоится, имеет бивалентный характер. Социум, разложившийся в кластерные самостоятельные образования, резонирует в социально напряженной конфликтной среде противостояний. Солон и отражает эту конфликтную неоднородность социума, отождествляя референциальность нравственной оценки индивида только с одним из слоев общества – единомышленниками, друзьями, соратниками.

Таким образом, хотя Солон, будучи государственником и общественным деятелем, унаследовал архаические черты гомеровской культуры стыда, апеллирующей к «мнению людей», коллектива и т.д., тем не менее, социальное референцирование у него следует признать надломленным, социум лишенным той сакральной компоненты, которая освящала его в гомеровские времена. На глазах Солона, да и вообще всех ранних лириков от Архилоха до Анакреонта, происходили коренные трансформации социального уклада, приведшие к сегрегации, фрагментации традиционного социального полотна.

Солон, как и Алкей, будучи в эпицентре политико-экономической жизни своего региона, наблюдал как финансовые перипетии могут влиять на трансформацию морально-нравственных качеств личности. Солон замечал, что материальное богатство – отнюдь не признак благородства: πολλοὶ γὰρ πλουτεῦσι κακοί, ἀγαθοὶ δὲ πένονται: ἀλλ’ ἡμεῖς αὐτοῖς οὐ διαμειψόμεθα τῆς ἀρετῆς τὸν πλοῦτον: ἐπεὶ τὸ μὲν ἔμπεδον αἰεί, χρήματα δ’ ἀνθρώπων ἄλλοτε ἄλλος ἔχει [5. Book 1. L. 308]. Здесь Солон, в перекличке с Феогнидом, описывает асимметрию между экономическим процветанием (πλουτεῦσι) «дурных» людей (κακοί) и тяжкими трудами и лишениями «хороших» (ἀγαθοὶ). Другая мысль, содержащаяся в этом пассаже – изменчивость людей под влиянием материально-насущных забот и противоречий, но, в то же время, и неизменность добродетели у тех, кто за ней стоит.

Различие между позицией Феогнида и Солона в том, что Феогнид, живя в изгнании, на чужбине, мог вдоволь предаваться своему обостренному индивидуализму, осыпая поэтическими проклятиями своих врагов. Феогнид смотрел на социальный мир некогда его родной Мегары издалека, со стороны. Солон же, по долгу службы, должен был иметь дело не только с какой-то одной избранной частью граждан Афин, но руководить всем афинским обществом, из кого бы оно не состояло. Вот почему Солон дополняет свой индивидуализм, который к VI веку до н.э. уже однозначно сформировался в лирическом самосознании древних греков, социальным попечительством и пафосом «рода человеческого». Солон предпринял реформы, чтобы «помочь всем», а не избранным, в терминах Феогнида «хорошим, лучшим». Солон сознавал, что предпринятая им реформация чрезвычайно опасна, так как порождает бесконечные конфликты интересов среди противоборствующих слоев афинского общества: ἔστην δ’ ἀμφιβαλὼν κρατερὸν σάκος ἀμφοτέροισι: νικᾶν δ’ οὐκ εἴασ’ οὐδετέρους ἀδίκως. «Между ними я щит водрузил, чтобы не дать им друг друга попрать» [2. Fr. 4a].

Примечательно, что невзирая на колоссальное значение реформ Солона для афинского, да и всего общегреческого общества, после проведения уложения политический деятель столкнулся с непониманием, агрессией со стороны бывших единомышленников: χαῦνα μὲν τότ’ ἐφράσαντο, νῦν δέ μοι χολούμενοι λοξὸν ὀφθαλμοῖς ὁρῶσι πάντες ὥστε δήϊον, т.е. «раньше гордились, хвастали, теперь взирают косо, враги скорее, чем друзья». Это еще более говорит о противоречивости, конфликтности афинского общества того времени, о глубокой степени поляризации, имущественной, социокультурной фрагментации государственных институтов. В контексте темы данной работы этот аспект показывает невозможность даже для Солона оставаться полностью на позиции гомеровской культуры стыда, поскольку основной референт моральной оценки – общество с его институтами уже дискредитировано. Как следствие, Солон дополняет свой поэтический облик «стыда» неизбежными аспектами более новой личностной культуры вины, абстрагируясь, возвышаясь над распадающимся социумом.

Одним из самых значительных эпизодов поэтического наследия Солона, безусловно, является история с битвой за остров Саламин, некогда принадлежавший Афинам, но захваченный Мегарами. Именно в этой истории Солон проявляет себя как пламенного энтузиаста и патриота, апеллируя к чести, и избавлению от унижения. История с Саламином проецирует солоновский призыв к согражданам «избавиться от позора» и освободить некогда родной остров: εἴην δὴ τότ’ ἐγὼ Φολεγάνδριος ἢ Σικινήτης ἀντί γ’ Ἀθηναίου πατρίδ’ ἀμειψάμενος·αἶψα γὰρ ἂν φάτις ἥδε μετ’ ἀνθρώποισι γένοιτο· “Ἀττικὸς οὗτος ἀνήρ, τῶν Σαλαμιναφετέων”. ἴομεν ἐς Σαλαμῖνα μαχησόμενοι περὶ νήσου ἱμερτῆς χαλεπόν τ’ αἶσχος ἀπωσόμενοι, т.е. «лучше быть мне фолегандрцем или сикинитом, чем афинским гражданином, лучше уж родину сменить, избежав молвы позорной, дескать, он из тех, кто отдали Саламин. На Саламин желанный, все вместе пойдем, смоем позор с афинской земли» [2. Fr. 1].

Примечательна моральная составляющая лексики Солона в данном пассаже. Афинский законодатель использует существительное αἶσχος для обозначения «стыда», «позора». У Еврипида в «Троянках» мы встречаем близкую модальность «стыда и позора» в применении к семейным отношениям: δύσγαμον αἶσχος ἑλὼν Ἑλλάδι τᾶι μεγάλαι, т.е. «брак его (царя Спарты) слыл позорным, что худо для великой Эллады» [3. L. 1102]. Мы видим, что и у Солона и у Еврипида «позор», «стыд» имеют импликацию отрицательного, связанного с унижением, деградацией. Еще более сильную модальность «стыда», связанную с уничтожением, развивает античный христианский автор Климент Александрийский в 5-й книге «Стромат». εἴ γε τὸ σοφώτατον κάλλιστόν ἐστιν· τὴν γὰρ ἀρετὴν τὸ κάλλος τῆς ψυχῆς ἔφη εἶναι, κατὰ δὲ τὸ ἐναντίον τὴν κακίαν αἶσχος ψυχῆς: «наимудрейший – наиболее красив, потому что добродетель – это красота души, тогда как зло – причина разрушения души»[1. 5. 14. S. 96]. В данном случае примечательно соседство понятий зла и позора (τὴν κακίαν αἶσχος ψυχῆς) как опасности для души.

Выдающийся ритор и софист, представитель т.н. «поздней софистики», Либаний, в «Послании императору о куриях», [7. Т.2. C.193] развивает аналогичный аспект, рассматривая экстенсивный компонент «позора»: τῶν βουλῶν δὲ ὡς ἐδείκνυον διακειμένων οὐδ’ ὑπὲρ ὅτου καλὸν κινδυνεύειν ἔνι. τοσοῦτον ἐντεῦθεν αἶσχος κατακέχυται τῶν πόλεων τῆς ἐκεῖθεν ἀμορφίας ἐπὶ πᾶν ἀφικνουμένης [4. 49. S.31]. «Столько позора по городам, так как неприглядность распространяется на все». [7. Т.2. С.193]. Таким образом, αἶσχος, как семантическое выражение «позора», в античной литературе имеет целый ряд коннотаций, связанных с «разрушением», «упадком», «ухудшением». Это и спиритуалистическая «смерть души» Климента и «деградация» городов у Либания.

Таким образом, обобщая анализ солоновского наследия в контексте поставленной тематики данной работы, следует отметить, что как личность, взятая вне институциональных реалий, Солон может рассматриваться как представитель культуры вины, но, как должностное лицо, законодатель и общественный деятель, афинский поэт неизбежно связан с консервативной и более традиционной позицией культуры стыда.

1. Clemens Alexandrinus. Stromata – Berlin: Akademie – Verlag, 1970.
2. Iambi Et Elegi Graeci. Solon, Fragmenta – Ed. West, M.L. – Oxford: Clarendon Press, 1972.
3. Euripidis. Fabulae, – Ed. Diggle, J. Oxford: Clarendon Press, 1981.
4. Libanius. Orationes. – Ed. Foerster, R. – Leipzig: Teubner, 1997.
5. Theognis. Elegiae. – Ed. Young, D. – Leipzig: Teubner, 1971.
6. Гарин С.В. Панасенко Т.А. Семантика долга и личности в лирике Архилоха // Язык, система и деятельность: Сборник научных трудов по материалам I международной научно-практической конференции 25 июня 2015 г. Н.Новгород. С. 41-45.
7. Либаний. Речи. – В 2 т. – СПб.: Издательский проект "Квадривиум", 2014.