Юридическая психология | Мир педагогики и психологии №11 (124) Ноябрь 2026

Психологические предпосылки преступного поведения молодежи: уязвимость возраста и точки риска

Селимова Тюльпана Эдемовна
магистрант 2 курса, ГБОУВО РК КИПУ им. Февзи Якубова, г. Симферополь, t_seli04@mail.ru
Данилова Маргарита Александровна
кандидат психологических наук, доцент кафедры психологии ГБОУ ВО РК КИПУ имени Февзи Якубова

Аннотация: В данной статье рассматриваются проблемы формирования преступного поведения молодежью через призму возрастной психологии. На основе психологического анализа выделяются ключевые точки риска: деформация семейных связей, кризис идентичности и влияние девиантных референтных групп. Эмпирическая часть выполнена на выборке 64 респондентов в возрасте 17–23 лет. Установлено, что у молодых людей со склонностью к девиациям достоверно ниже показатели психологического благополучия по шкалам «Позитивные отношения с окружающими» (U = 312, p = 0,018) и «Управление средой» (U = 298, p = 0,009); они чаще используют копинг-стратегии «конфронтация» (48%) и «дистанцирование» (31%), тогда как в нормативной группе преобладают «поиск социальной поддержки» (52%) и «планирование решения» (29%). Качественный анализ показал смещение восприятия риска от «возможности» и «проверки себя» к «адреналину» и «безразличию к последствиям».Обосновывается необходимость смещения профилактической работы с карательных мер на раннюю психолого-педагогическую поддержку.
Ключевые слова: молодежь, девиантное поведение, возрастная уязвимость, кризис идентичности, социальное научение, профилактика.

Selimova Tulpana Edemovna
2nd year master's student, GBOUVO RK KIPU named after Fevzi Yakubova, Simferopol
Danilova Margarita Aleksandrovna
Candidate of Psychological Sciences, Associate Professor of the Department of Psychology, State Budgetary Educational Institution of Higher Education of the Republic of Crimea "Crimean Engineering and Pedagogical University named after Fevzi Yakubov"

Abstract: This article examines the problems of the formation of criminal behavior by young people through the prism of age psychology. Based on the psychological analysis, key risk points are identified: deformation of family ties, identity crisis and the influence of deviant reference groups. The empirical part was carried out on a sample of 64 respondents aged 17–23. It was found that young people with a tendency to deviance have significantly lower indicators of psychological well-being on the scales "Positive relations with others" (U = 312, p = 0.018) and "Environmental mastery" (U = 298, p = 0.009); they more often use coping strategies "confrontation" (48%) and "distancing" (31%), while in the normative group "seeking social support" (52%) and "planful problem solving" (29%) prevail. The qualitative analysis showed a shift in risk perception from "opportunity" and "self-testing" to "adrenaline" and "indifference to consequences". The necessity of shifting preventive work from punitive measures to early psychological and pedagogical support is substantiated.
Keywords: youth, deviant behavior, age-related vulnerability, identity crisis, social learning, prevention.

Проблема молодежной преступности привлекает особое внимание и интерес криминологов и психологов. Однако при ее рассмотрении часто допускается методологическая ошибка: возрастные особенности молодежи воспринимаются как фатальная предпосылка криминализации. Такой подход упрощает реальную картину. Возрастная уязвимость — это не врожденное свойство, а динамическая характеристика, которая при определенных условиях трансформируется в точку риска.

Целью настоящей работы является выявление психологических механизмов, которые превращают естественные трудности взросления в криминогенный фактор.

Молодежь в границах от 14 до 25–30 лет находится на стадии перехода от детской зависимости к взрослой жизни. В этот период формируются навыки самоконтроля и самодисциплины, однако они еще не являются устойчивыми. Как справедливо отмечает Т.А. Павлова, именно в молодом возрасте потребность в самоутверждении и принадлежности к группе достигает пика, что делает молодых людей более восприимчивыми к внешним влияниям [1, с. 263]. В психологическом плане это состояние можно описать как «открытость социальному опыту»: личность активно ищет образцы для подражания, но при этом не всегда обладает сформированным критическим фильтром для их оценки.

Теоретическую основу работы составляют теория социального научения А. Бандуры, согласно которой агрессивные и противоправные формы поведения усваиваются через наблюдение и подкрепление в референтной среде [3], а также эпигенетическая концепция Э. Эриксона, связывающая базовое доверие к миру с качеством ранних эмоциональных связей [2]. Кроме того, учитываются положения теории социального контроля Т. Хирши о роли привязанности к семье и социальным институтам как сдерживающего фактора девиации [4]. Указанные теории задают рамку для интерпретации эмпирических данных, однако настоящее исследование не претендует на их полную проверку.

Классические криминологические подходы задают более широкий контекст анализа. Теория аномии Р. Мертона объясняет девиацию рассогласованием между социально одобряемыми целями и доступными институциональными средствами их достижения: молодые люди, лишённые легальных каналов достижения успеха, чаще выбирают инновационные (в том числе противоправные) стратегии адаптации [5].

Теория дифференциальной ассоциации Э. Сазерленда акцентирует роль ближайшего социального окружения: криминальные установки и навыки усваиваются в процессе интенсивного взаимодействия с носителями девиантных норм, что напрямую соотносится с выявленной в нашем исследовании ролью референтных групп и группового давления [6]. Теория стигматизации Г. Беккера показывает, что навешивание ярлыка «преступника» способствует закреплению девиантной идентичности и вторичной девиации, поэтому карательные меры без реабилитационной поддержки могут усиливать криминализацию [7].

Из отечественных криминологических и психолого-криминологических работ значимы исследования А.И. Долговой, подчеркивающей системный характер молодёжной преступности и её связь с социальным неблагополучием семьи и ближайшего окружения [11], а также работы Ю.А. Клейберга и Е.В. Змановской, в которых девиантное поведение рассматривается как результат взаимодействия личностных, возрастных и средовых факторов [12; 13]. Указанные теории задают рамку для интерпретации эмпирических данных, однако настоящее исследование не претендует на их полную проверку.

Исследование проводилось с помощью  анонимной онлайн-формы Google Forms, ссылка на которую распространялась через социальные сети. Форму начали заполнять 67 человек, 3 прервали заполнение, итоговая выборка — 64 респондента, в возрасте от 17 до 23 лет (38 девушек, 26 юношей).

Участие было добровольным и анонимным; перед началом опроса респонденты знакомились с информацией о целях исследования и давали информированное согласие, отмечая соответствующий пункт в форме. Персональные данные не собирались, что обеспечивало конфиденциальность. Респонденты могли прервать заполнение на любом этапе. Выборка стихийная, что ограничивает генерализацию результатов.

В структуру опросника вошли:

1. Методика «Диагностика склонности к отклоняющемуся поведению» (А.Н. Орел);
2. Шкала психологического благополучия (К. Рифф);
3. Методика «Копинг-поведение в стрессовых ситуациях» (CISS, С. Норман, Д.Ф. Эндлер, Д.А. Джеймс, К.И. Паркер; адаптация Т.Л. Крюковой) — для оценки стратегий совладания;
4. Авторский блок вопросов «Точки риска»:  включал оценку субъективного опыта переживания трудных ситуаций, а также открытый вопрос: «Что для меня значит риск?». Ответы на открытый вопрос обрабатывались методом контент-анализа.

Авторский блок «Точки риска» является пилотажным инструментом и не проходил полной психометрической проверки; его результаты рассматриваются как ориентировочные.

На первом этапе выборка была разделена на две группы по уровню склонности к девиантному поведению по методике А.Н. Орла. Критерием отнесения к группе с повышенной склонностью к девиациям служил высокий уровень хотя бы по одной из шкал методики («склонность к преодолению норм и правил», «склонность к аддиктивному поведению», «склонность к самоповреждающему и саморазрушающему поведению», «склонность к агрессии и насилию», «шкала волевого контроля эмоциональных реакций»); остальные респонденты составили группу с условно нормативным поведением. Таким образом были получены группа с условно нормативным поведением (n=41) и группа с повышенной склонностью к девиациям (n=23).

Сравнение групп по шкалам психологического благополучия проводилось с помощью U-критерия Манна–Уитни. Различия считались значимыми при p≤0,05. Приводятся значения критерия U и достигнутый уровень значимости p. Сравнение этих групп по шкалам психологического благополучия показало статистически значимые различия. У респондентов из второй группы достоверно ниже показатели по шкалам «Позитивные отношения с окружающими» (U = 312, p = 0,018) и «Управление средой» (U = 298, p = 0,009). Это означает, что молодые люди, склонные к девиациям, субъективно ощущают изоляцию и не чувствуют, что могут контролировать свою жизнь.

Полученные результаты согласуются с данными отечественных эмпирических исследований: в работах В.С. Собкина и соавторов показано, что подростки с девиантными установками чаще оценивают семейную и школьную среду как небезопасную и враждебную, что снижает показатели субъективного благополучия [10]; в исследованиях Ю.А. Клейберга и Е.В. Змановской зафиксирована связь низкого уровня социальной поддержки с выбором деструктивных стратегий совладания [11; 12]. Следует подчеркнуть, что кросс-секционный дизайн не позволяет установить направление связи: данные различия могут быть как предпосылкой, так и следствием девиантного поведения. В контексте теории Э. Эриксона это согласуется с тезисом о том, что дефицит доверия и эмоциональной связи с миром, особенно в раннем возрасте, формирует базовую установку на враждебность [2, с. 342].

Далее мы проанализировали стратегии поведения в трудной ситуации. Оказалось, что в группе с повышенной склонностью к девиациям преобладают стратегии «конфронтация» (48%) и «дистанцирование» (31%). Молодые люди в этой группе при столкновении с трудностями не ищут поддержки и не планируют решение, а либо сразу вступают в конфликт, либо пытаются эмоционально отстраниться от проблемы. В группе с нормативным поведением доминировали «поиск социальной поддержки» (52%) и «планирование решения» (29%).

Доминирующая копинг-стратегия определялась по наибольшему сырому баллу среди шкал методики CISS для каждого респондента в отдельности; при равенстве баллов двух шкал приоритет отдавался шкале, соответствующей более конструктивной стратегии (планирование решения, поиск социальной поддержки). После этого подсчитывалась доля респондентов, для которых данная стратегия оказалась доминирующей, в каждой группе; поэтому проценты в каждой группе суммируются до 100%.

Эти данные важны для понимания «точек риска»: момент, когда молодой человек сталкивается с фрустрацией и не имеет конструктивных стратегий совладания, является критическим. Именно здесь возрастная импульсивность может перерасти в противоправный поступок.

Таблица 1. Сравнение копинг-стратегий в группах с разной склонностью к девиантному поведению

Отдельного внимания заслуживает качественный анализ ответов на открытый вопрос «Что для меня значит риск?». Ответы кодировались по четырём категориям, выделенным на основе теоретического анализа и пилотного просмотра ответов: (1) риск как возможность/развитие; (2) риск как проверка себя/спорт; (3) риск как источник острых ощущений/адреналин; (4) риск как безразличие к последствиям. Кодирование проводилось двумя независимыми экспертами; согласие кодировщиков составило 87% (коэффициент каппа Коэна = 0,81), расхождения обсуждались до достижения консенсуса. В группе с нормативным поведением риск чаще ассоциировался с «возможностью», «спортом» или «проверкой себя» (категории 1 и 2 — 63% ответов) . В группе со склонностью к девиациям риск описывался через «адреналин», «ощущение свободы» и «безразличие к последствиям» (категории 3 и 4 — 71% ответов). Такое смещение восприятия риска является важной психологической предпосылкой. Молодой человек, который не видит связи между действием и будущим, теряет естественный защитный барьер перед преступлением.

В анкете мы просили оценить утверждение: «Мне трудно отказаться от действий, которые предлагают друзья, даже если я понимаю, что они могут быть опасны». Согласились с этим 39% респондентов из группы со склонностью к девиациям и только 10% из группы с нормативным поведением. При этом в открытых ответах респонденты из первой группы часто упоминали страх «выглядеть слабым» или «быть отвергнутым».

Исходя из анализа можно выделить несколько конкретных точек, в которых возрастная уязвимость переходит в криминальное поведение. Подчеркнём, что часть из них (кризис идентичности, самооценка, буллинг) обоснована теоретически и данными литературы, но не измерялась в настоящем исследовании напрямую; эмпирически проверены лишь показатели психологического благополучия и копинг-стратегий.

Во-первых, это кризис идентичности. Подросток ищет ответ на вопрос «кто я?», и если он не находит позитивного ответа в социально одобряемых сферах учеба, спорт, творчество, он обращается к асоциальным группам. Здесь срабатывает механизм групповой идентификации: молодой человек принимает нормы и ценности группы, даже если они противоречат закону. Криминальная субкультура привлекает внимание своей внешней атрибутикой и романтизацией, что создает иллюзию «взрослости» и силы.

Во-вторых, это заниженная самооценка и компенсаторное поведение. Низкая самооценка часто становится побуждением к агрессивным или противоправным действиям, которые выполняют функцию защиты от внутреннего дискомфорта. Согласно литературе, низкая самооценка может выступать одним из факторов, повышающих риск агрессивных или противоправных действий, выполняющих функцию защиты от внутреннего дискомфорта; однако связь эта не является однозначной и опосредуется рядом других переменных. В психологии зафиксировано, что лица с заниженной самооценкой склонны к выбору избегания или отрицания как основных способов борьбы со стрессом.

В-третьих, это системные межличностные конфликты и буллинг. Конфликты между сверстниками, родителями или педагогами усиливает механизмы психологической защиты, часто выражающиеся в вербальной или физической агрессии. Подростки, не обладающие навыками эмоциональной саморегуляции, оказываются в группе риска по совершению насильственных преступлений.

Наконец, отдельной точкой риска является вовлечение в организованные преступные группы. Как отмечает Т.А. Павлова, психологические особенности молодого возраста формируют благоприятную ситуацию для создания устойчивых криминальных формирований, ориентированных на совершение групповых преступлений [1, с. 264]. Молодые люди в возрасте 14–16 лет часто привлекаются к деятельности таких групп в качестве исполнителей, не осознавая в полной мере правовых последствий.

Эффективная профилактика преступного поведения молодежи не может сводиться только к ужесточению контроля. Возрастная уязвимость требует иного подхода — создания поддерживающей среды, в которой молодой человек может удовлетворить свои базовые потребности в признании, безопасности и самореализации социально одобряемыми способами. Ключевым аспектом здесь выступает организация межведомственного взаимодействия: только при слаженной работе образовательных учреждений, социальных служб, правоохранительных органов и медицинских организаций становится возможной системная профилактика девиантного поведения. Согласованность действий позволяет разрабатывать единые стратегии раннего выявления и сопровождения групп риска.

В качестве конкретных инструментов могут быть предложены: программы развития социально-эмоциональных навыков в школах и колледжах; тренинги конструктивного совладания и отказа в ситуациях группового давления; восстановительные технологии (медиация) при разрешении конфликтов; наставничество с участием значимых взрослых; раннее выявление семейного неблагополучия с маршрутизацией в службы поддержки.

Важно также учитывать, что профилактика должна быть дифференцированной. Для одних молодых людей достаточно психолого-педагогической поддержки в школе, для других — необходима работа с семьей, для третьих — вмешательство специалистов социальных служб. Универсальные программы, не учитывающие индивидуальные точки риска, оказываются малоэффективными.

К ограничениям относятся: малый объём выборки (n=64) и её стихийный характер, что ограничивает генерализацию; кросс-секционный дизайн, не позволяющий установить причинно-следственные связи; самоотчётный характер всех методик; отсутствие данных об образовании, семейном статусе, месте проживания и опыте правонарушений респондентов; пилотажный статус авторского блока вопросов; отсутствие полной психометрической проверки ряда инструментов. Перспективы дальнейшей работы связаны с расширением выборки, включением социально-демографических и криминологических переменных, использованием лонгитюдного дизайна и валидизацией авторского инструментария.

Психологические предпосылки преступного поведения молодежи не являются фатальными. Они представляют собой закономерные трудности взросления, которые при неблагоприятных социальных условиях приобретают криминогенный характер. Возрастная уязвимость проявляется в повышенной восприимчивости к влиянию среды, в потребности в самоутверждении. Точками риска выступают кризис идентичности, деформация семейных связей, заниженная самооценка и вовлечение в девиантные группы. Соответственно, профилактическая работа должна быть направлена не на подавление возрастных особенностей, а на создание условий, в которых эти особенности реализуются в социально приемлемых формах.

1. Павлова, Т. А. Критерии понимания молодёжного возраста, причины и условия молодёжной организованной преступности / Т. А. Павлова // Молодой учёный. — 2020. — № 4 (294). — С. 263–265.
2. Эриксон, Э. Идентичность: юность и кризис / Э. Эриксон ; пер. с англ. А. Д. Андреевой [и др.]. — 2-е изд. — Москва : Флинта, 2020. — 342 с.
3. Bandura, A. Social learning theory / A. Bandura. — New York : General Learning Press, 1977. — 247 p.
4. Хирши, Т. Причины преступности / Т. Хирши // Социология преступности : современные буржуазные теории. — Москва : Прогресс, 1966. — С. 45–60.
5. Мертон, Р. К. Социальная структура и аномия / Р. К. Мертон ; пер. с англ. Е. А. Самарской // Социология преступности : современные буржуазные теории. — Москва : Прогресс, 1966. — С. 299–313.
6. Сазерленд, Э. Х. Принципы криминологии / Э. Х. Сазерленд // Социология преступности : современные буржуазные теории. — Москва : Прогресс, 1966. — С. 133–147.
7. Беккер, Г. С. Аутсайдеры: исследования по социологии девиантности / Г. С. Беккер ; пер. с англ. — Москва : Кучково поле, 2018. — 272 с.
8. Крюкова, Т. Л. Методы изучения совладающего поведения: три копинг-шкалы / Т. Л. Крюкова. — Кострома : КГУ им. Н. А. Некрасова, 2007. — 60 с.
9. Малюшина, Ю. А. Психологическая структура преступного действия несовершеннолетнего правонарушителя / Ю. А. Малюшина // Вестник Московского университета МВД России. — 2009. — № 11. — С. 16–20.
10. Собкин, В. С. Подросток и криминальная субкультура / В. С. Собкин // Вопросы психологии. — 2021. — № 3. — С. 45–58.
11. Долгова, А. И. Социально-психологические аспекты преступности несовершеннолетних : монография / А. И. Долгова. — Москва : Юридическая литература, 1981. — 159 с.
12. Клейберг, Ю. А. Основы психологии девиантного поведения : монография / Ю. А. Клейберг. — 2-е изд., перераб. и доп. — Москва : ИП Петросян, 2022. — 445 с.
13. Змановская, Е. В. Теоретико-методологическое обоснование общей теории девиантности и девиантного поведения / Е. В. Змановская // Учёные записки Санкт-Петербургского государственного института психологии и социальной работы. — 2008. — Т. 9, № 1. — С. 133–138.
Список источников
14. Уголовный кодекс Российской Федерации от 13.06.1996 № 63-ФЗ (ред. от 04.08.2023) // СПС «КонсультантПлюс». — URL: http://www.consultant.ru (дата обращения: 15.10.2025).
15. Психология девиантного поведения : учебное пособие / под ред. А. И. Гурова. — Москва : Юрайт, 2019. — 250 с.