Теория языка | Филологический аспект №5 (5) Сентябрь, 2015

НЕВЕРБАЛЬНЫЙ ПРЕДИКАТ В ЭМОТИВНОМ МЕТАТЕКСТЕ

Литвинчук Ирина Николаевна
Крымский федеральный университет им. В.И. Вернадского

Аннотация: В статье предпринята попытка выделить понятие невербального предиката в эмотивном метатексте как реакции на эмотивные тексты-стимулы, предъявленные студентам-представителям различных цивилизационных общностей в рамках учебного процесса РКИ. В работе интегрированы методы лингвистического анализа и этологии человека в проекции на эмотивный метатекст, объединяются понятия и методы когнитивной лингвистики, этологии, психосемантики, социальной и гештальт-психологии и других отраслей науки о человеке.
Ключевые слова: эмотивный метатекст, предикат невербального предложения, этология, психосемантика

Lytvynchuk Irina Nikolayevna
Crimean Federal University named after V.I. Vernadsky

Abstract: Article introduces an attempt to distinguish the notion of non-verbal predicate in emotive meta-text as the response to the emotive «stimulus» texts, presented to the students as representatives of various civilizational communities in the context of educational process of teaching Russian language as foreign language. This work integrates methods of linguistic analysis and human ethology in projection to the emotive meta-text, combines notions and methods of cognitive linguistics, ethology, psychosemantics, social and gestalt-psychology, as well as other fields of human science.
Keywords: emotive metatext, predicate of nonverbal sentence, ethology, psychosemantics

В практике преподавания РКИ на различных уровнях одной из важнейших методических задач является выявление качество прагматики воспринимаемых текстов как в плане вербальной, так и невербальной реакции. Это справедливо и в отношении слушателей подготовительных отделений, и в отношении студентов, обучающихся на продвинутом этапе. Большинство текстов художественной литературы, которые предъявляются иностранным студентам в учебном процессе и являются стимульными с точки зрения прагматики, являются эмотивными. При этом эмотивным, в нашем понимании, можно считать такой текст, который в качестве своих структурно-семантических компонентов имеет конструкты с эмотивной семантикой, обладает определенной эмоционально-смысловой доминантой и эмоциогенной прагматикой. Таким образом, в дискурсе учебной деятельности мы сталкиваемся с задачей анализа большого набора тестов-реакций: это и интерпретированный инвариант текстов-стимулов как результат их пересказывания, и тексты-ответы на вопросы после текста-стимула, и тексты монологических высказываний, и тексты диалогов, и др. Большое значение в процессе декодирования эмотивного содержания текстов-реакций имеет наложение смыслов вербального и невербального пластов эмотивного метатекста. И, поскольку семантика невербальной экспрессии эмоциональных состояний детерминирована культурно, важнейшей задачей является сопоставительный анализ семантики вербальных и невербальных единиц метатекста, продуцируемых субъектом речевой деятельности симультанно.
Установление адекватной обратной связи в работе над текстами зачастую предопределяет успех процесса обучения в целом. Детальная интерпретация семантики невербального пласта текстов-реакций студентов из различных национально-культурных, цивилизационных общностей в сопоставлении с семантикой вербального пласта позволяет адекватно оценить качество восприятия того или иного текста-стимула и впоследствии скорректировать методику предъявления стимульных текстов и их структуру. Таким образом, попытка интегрировать в этой работе методы лингвистического анализа и этологии человека в проекции на эмотивный метатекст имеет под собой сугубо прикладную почву. В целом дискурс межкультурной коммуникации и в обучении иностранных студентов, и в других сферах взаимодействия представителей различных цивилизационных общностей подразумевает интерпретацию культурных смыслов на всех уровнях коммуникации и, соответственно, привлечение в процессе анализа тестов-реакций методов, обеспечивающих релеватное «прочтение» семантики всех уровней метатекста.
Следует отметить, что при наличии общих оснований и методик анали¬за вербальный и невербальный пласты эмотивного метатекста имеют ряд различий в методах исследования, обусловленных различиями в степени и характере информативности структурно-семантических элементов каждого уровня, что влечет за собой определенные затруднения в декодировании семантики текста. В ходе дескриптивно-дистрибутивного анализа эмотивного метатекста возникает ряд методологических проблем, которые закономерно ставят задачу универсализации методов структурно-семантического анализа тексто¬вых единиц вербально-невербального уровней.
Объединение в данном исследовании эмотивного текста вербального и невербального поведения как пластов единого эмотивного метатекста, основано на положении о том, что эти уровни знаковой организации в процессе коммуникации являются «внешними», эксплицированными, в отличие от физиологических и психологических процессов, связанными с ними. В пользу такого подхода свидетельствует и взаимообусловленность происхождения этих форм коммуникации в филоге¬незе: «…Знаки форм и поведения в динамике знакового функционирования… послужили базой для формирования языка, который на ранних стадиях раз¬вития был прямым продолжением сенсомоторных эмоциональных проявлений, а в гносеологическом аспекте является перекодированной внешней информацией в ее слиянии с информацией внутренней» [6]. Современные отрасли антропологии, в частности когнитивная психология и лингвистика, оперируют таким понятием языка, которое включает в себя все средства вербальной и невербальной коммуникации. Это, в терминологии А. Вежбицкой [1] и В.П. Самохвалова [9], «метаязык», в семантико-синтаксической системе которого возможны взаимные переходы, наложения, трансляции. Обсуждая особенности таких взаимосвязанных процессов, как восприятие и порождение речи, Е.С. Кубрякова отмечает: «Теория двой¬ного кодирования вносит коррективы в представления памяти как семанти¬ческих сетей в том смысле, что их узлами могут равно оказаться как вербаль¬ные единицы (логогены), так и невербальные репрезентации (имагены)» [6].
Традиционно в психологии паттерны невербального поведения в разных каналах коммуникации (мимика, поза, жест/манипуляция) трактуются как «слова» [8], с помощью которых осуществляется обратная связь в комму¬никативной системе. В дальнейшем «жесты-слова» распределяются по груп¬пам (экстравертированные, интровертированные, амбивертированные, жесты сна) в зависимости от поведенческой семантики. При этом «жесты» тракту¬ются как целостная поведенческая реакция, включающая все коммуникатив¬ные каналы. Кроме термина «слово» в исследованиях по этологии широко употребляется термин «текст», но не выделяются и не определяются особен¬ности необходимых в любой коммуникативно-грамматической системе «средних» уровней – словосочетания и предложения, что представляется серьезной проблемой в процессе интерпретации семантико-синтаксического устройства эмотивного метатекста.
При анализе текста как высшего структурно-семантического уровня языка и речи и основной едини¬цы синтаксиса [4] необходимо опираться на понятийную базу именно син-таксического уровня, оперируя соответствующими терминами и привлекая соответствующую концептуальную базу. Поэтому представляется необосно¬ванно упрощенным, достаточно искусственным переход непосредственно с лексического уровня, уровня «слов» невербальной речи к уровню текста не¬вербального поведения, минуя уровень словосочетания и предложения как конструктов любого текста. При подобном подходе создаются определенные семантико-синтаксические лакуны не только в свете теории «совмещенного», «двойного» метатекста, но и в тексте невербального поведения: неясно, каким образом соединяются «слова» в таком тексте, какова функция конкретных «слов».
В данной статье предпринята попытка выделить именно синтаксический уровень в текстах невербального поведения. Теоретической базой для вы¬движения гипотезы послужили принципы и методы когнитивной психологии и коммуникативной грамматики, в частности когнитивная, по¬рождающая, процедурная и генеративная семантика.
При выработке единого подхода к уровню «невербального предложения» основной задачей становится выделение прежде всего предиката как основ¬ного структурообразующего начала. Представляется, что семантическим субъектом в эмотивном метатексте является именно говорящий, т.е. человек, который произ¬носит отдельные слова, связывающиеся, составляющие отдельные предло¬жения, в свою очередь компонующие текст, и одновременно двигается, из-меняя положение своего тела в пространстве, жестикулирует, ма¬нипулирует предметами и т.д. В соответствии с семиотическими теориями, каждый из вышеуказанных поведенческих паттернов вербального и невер¬бального поведения несет в себе определенную смысловую нагрузку. Осо-бенность эмотивного контекста и эмотивной семантики в целом заключается в том, что вне зависимости от того, выражает ли коммуникант эмоциональное отношение, оценку, выражает, называет свою эмоцию или «чу¬жую», эксплицирует субъективный эмоционально окрашенный взгляд на мир или претендует на объективное отражение «положения дел в действительно¬сти», – в любом случае доминантной, определяющей в семном наборе эмотивности будет именно характеристика говорящего субъекта, отражающая его мировоззренческие, социокультурные установки, интеллектуальные и безусловно, устойчивые и ситуативные психологические характеристики. Таким образом, субъект предложения эмотивного метатекста, который формируется в экспериментальном диалогическом дискурсе, – это именно автор текстов вербального и невербального пове¬дения.
Вопрос о невербальном предикате оказывается гораздо более слож¬ным. В вербальном эмотивном метатексте предикат как экспликатор «качества» положения дел в объективной действительности может быть выражен различными частями речи (например, в субстантивных, глагольных, адвербативных, адъективных конструкциях со значением эмоционального состояния субъекта), что обусловлено как семантикой конкретной эмотивной ситуации, так и психологическими качествами языковой личности. Особенность «невербального предложения» (НПр), его отличие от предложения вербаль¬ной речи заключается прежде всего в виртуальности семантики членов тако¬го НПр в плане соотнесения их с предикативным и номинативным уровнями. Так, классическая грамматика русского языка закрепляет за словами опреде¬ленных частей речи конкретные роли в структуре предложения, часто накладывая на этот процесс жесткие ограничения: глаголы, как правило, выступают в предложении только на высшем, предикативном уровне, в то время как семантические рамки для предикативизации полного прилагательного традиционно сужаются. Основанием отнесения определенного слова то¬го или иного языка к конкретной части речи является обобщенное значение, задающее достаточно высокий степень абстракции (грамматический предмет, признак, состояние, действие) и выражающееся в собственно морфо¬логических и словоизменительных морфологических категориях.
Применительно к элементам-«словам» невербальной речи четко и однозначно провести их морфологическую классификацию едва ли возможно. Действительно, сложно без «полутонов» и семантических переходов выделить в значении «слов», составляющих НПр, категориальные признаки «предметности» или «признаковости», превалирование семантики действия или состояния. Если подходить к интерпретации категориальных значений невербальных паттернов, «имагенов» с точки зрения механизмов их порождения, можно обнаружить, что они детерминированы именно активностью. Например, это «деятельность» поперечно-полосатой мускулатуры лица в процессе формирования мимических паттернов и опорно-двигательного аппарата во время смены позы или формирования жестовой динамики. Следует учитывать и различия в нейрофизиологических механизмах, обеспечивающих многоканальный способ репрезентации. Однако это вовсе не основание для того, чтобы трактовать все паттерны невербального поведения как «глаголы» на том только основании, что их функциональная этимология напрямую связана с сенсомоторным действием.
В основание частеречной классификации должен быть положен, на наш взгляд, или критерий общно¬сти паттернов по обобщенно-семантическому наполнению, соотнесенности со сходным классом референциональных сущностей предметного (феноме¬нального) мира, что в психосемантическом пространстве эмотивности может трактоваться как эмоциональное отношение-оценка, эмоциональное дейст¬вие-процесс, эмоциональный статус-состояние, эмоциональная картина-экзистенция. Или же можно положить в основание такой классификации критерий «канальной» отнесенности паттерна, где основа¬нием дифференциации категориальных признаков может служить принцип доступности декодирования смысла паттернов, организованных, представленных в рамках одного канала коммуникации. Действительно, наиболее доступным и привычным «экраном» для получения информации традиционно является именно лицо, что обусловлено в свою очередь социально-культурными и биологическими, эволюционными причинами. Достаточно вспомнить града¬цию взгляда по социально-этической разрешающей способности (социаль-ный, дружеский, интимный взгляд): на возможность визуальной «храбрости», т.е. допустимости объять взглядом определенный объем соматического про¬странства коммуниканта-собеседника, накладываются значительные ограни¬чения как характером типовой ситуации общения, так и возрастными и полотипическими особенностями коммуникантов, их принадлежностью к различным социальным группам, культурным общностям. Психологические, нейро- и психолингвистические исследования, в той или иной степени затрагивающие проблему невербальных способов выражения эмоциональных состояний [10; 12; 13], от¬ражают анализ данных, полученных в основном по каналу мимики. Представляется, что это не только дань традиции в русле классического подхода. С одной стороны, это может быть обусловлено сознательным выбором данной методики как наиболее «простой», достоверной, обладающей широкими прикладными возможностями и гибкостью в плане научно-популярного изложения. Действительно, возможность наблюдать наиболее доступное на «основном» экране (мимика), не отвлекаясь на «второстепенные детали» (поза, жест) значительно упрощает задачу перцептора не только в плане восприятия, но и в плане семантической интерпретации значений наблюдаемых паттернов и создает иллюзию «целостной картины». Роковую роль играет в этом процессе и многовековая традиция, эксплицируемая в фольклоре (Ср.: Прочитать на лице…; Глаза – зеркало души (не поза и не жест! – И.Л.)) и часто заложенная на уровне подсознания, когда основной, единственно достоверной, семантиче¬ски необходимой и вполне достаточной считается именно «сказка лица». Столь высокое доверие к мимическим выражениям значений психического состояния может быть спровоцировано эффектом пространственной близо¬сти лица как «зеркала» информации наиболее важным средоточиям человече¬ских мыслей, чувств, настроений – уму, сердцу, душе. С другой стороны, многие коммуниканты зачастую рассматривают канал мимики в качестве наиболее информационно емкого, поскольку он характеризуется достаточно высокой степенью динамики сменяемости, переходов паттернов в единицу времени.
По критерию доступности, наличию возможностей семантической интерпретируе¬мости информации, предоставляемой поведенческими паттернами, каналы позы и жеста значительно уступают мимике, хотя это не касается наиболее популярных и традиционно закрепленных в семантических глоссариях каж¬дой культуры элементов, например, дружественной, веселой улыбки. В лю¬бом поведенческом контексте мы выделим и, как правило, интерпретируем жест одобрения, вариативный для разных культур (для русского этноса это кулак + большой палец вверх), и эксплицитную позу неодобрения ваших действий собеседником, избегания вас, отсутствия интереса к вам, утери актуальности, значимости вас как информанта (например, демонстрация спины). Однако большинство других позно-жестовых паттернов представляют семантический «черный ящик» для неспециалиста, тем более если он представляет другую культуру. Это уже является свидетельством уровневой и ка¬тегориальной организации компонентов невербального поведения как дина¬мического речевого процесса. Таким образом, необходимость разграничения каналов мимики, позы и жеста в наборе речевых единиц НПр как «частей ре¬чи» представляется очевидной не только в плане удобства методики семантической интерпретации их в контексте типовой си¬туации, т.е. в НПр-комплексе, но ввиду задачи создания более четкой, уровневой организации элементов системы «невербальное поведение». Осно¬ванием для разграничения частеречной принадлежности поведенческих пат¬тернов является не квалификативное, квалитативное, квантитативное значе¬ния соответственно у существительного, прилагательного и числительного гак морфологических категорий. Критерием разграничения частей невербальной речи можно считать репрезентативный канал, т.е. морфологическую форму, способ подачи, транс¬ляции значения, в том числе и эмотивного. Поэтому оправдывает себя рассмотрение характеристик предикатов НПр в собственных терминах невербального поведения: мимический, позный, жестовый предикаты. В случае ак-туализации на предикативном уровне словосочетания, состоящего из слов, «вставленных» в невербальный контекст посредством разных каналов (мимика, жест и т. п.), речь идет о «совмещенном» предикате соответствующего качества. При этом следует учитывать, что не все элементы нового комплекса-предложения, в каждом из каналов которого – мимика, поза, жест – репрезентируются несколько паттернов, могут участвовать в организации «совмещенного» предиката, а лишь те, которые представляют семантическую значимостъ, актуализируются в соответствующей типовой ситуации речи наблюдателем, в частности этологом. Набор остальных паттернов в каждом из каналов представляет собой семантический фон, уточняет, конкретизирует смысл предиката. Здесь каждый из подобных паттернов можно рассматривать как представителя номинативного уровня, т.е. как актант.
Вполне очевидно, что явных уровневых ограничений для частей невербальной речи, т.е. поведенческих паттернов по каналам мимики, позы и жес- та/манипуляции, не существует. Так, в кинематографической рамке хронотопа «я – здесь – сейчас» предложением является весь тройной комплекс поведенческих реакций, графически фиксируемых при помощи этограммы. Выделение содержания определенного поведенческого канала как семантически значимого, «ведущего», главного, определяющего «положение дел», т.е. как предиката, основывается на субъективной актуализации эмотивной семантики контекста наблюдателем. Статистика изменений по каждому каналу (мимика, поза, жест), отмечаемая в этограмме, помогает выделить информативную доминанту определенного канала у конкретного коммуниканта и, соответственно, выявить доминанту способа предицирования в невербальном предложении. Теоретической базой для такого выделения может послужить гештальт-система «фигура – фон», рассматриваемая как наиболее простая форма перцептуальной организации [5]. В качестве фигуры-предиката на дифференцированном невербальном поле, т.е. одной из его частей, инвариантно четко выделяющейся посредством субъективной актуализации, выступает семантически значимый в данном контексте невербальный паттерн на семантическом фоне, создаваемом остальными паттернами. Таким образом, предикат можно рассматривать как паттерн, лежащий как бы немного впереди по отношению к фону, выпукло выдающийся вперед, воспринимаемый сиюминутно, синкретично, а остальные паттерны поведенческого комплекса – это фон, непрерывный континуум за фигурой.
Отметим, что как фигура, так и фон обладают контекстуальными взаимодополняющими значениями, поскольку участвуют в создании общего перформанса невербального высказывания, референтом которого является ситуативная «картина мира». Здесь следует учитывать семантическое противопоставление фигуры и фона по нескольким дифференциальным перцептуальным признакам [3]: вещность, плотность – диффузность; определенность – слабая “пригонка” частей; меньшие размеры – большие размеры; расположение близко – далеко; вверху, впереди – внизу; более яркая очерченность – менее яркая; больший контраст – меньший контраст; значимость, «знакомость» – незначимость, «незнакомость». Таким образом, в невербальном предложении-тройном комплексе, в котором пред¬ставлены все три канала коммуникации, предикатом будет «слово» или «сло¬восочетание», т.е. поведенческий паттерн одного канала или двух в единстве, выделяющихся по вышеуказанным признакам на общем фоне, которым мо¬жет служить как одно невербальное слово, так и несколько. Определяющая роль в данном процессе отводится перцептуальным психосемантическим ха¬рактеристикам, выделяемым читателем-наблюдателем эмотивного метатек¬ста с конкретной эмоционально-смысловой доминантой. Контраст семантики слова-паттерна либо упрощает процесс адекватного прочтения НПр, и соответственно эмотивного метатекста, грамотным, образованным читателем-перцептором, или специалистом-этологом, или опытным педагогом, либо может затруднять восприятие и интерпретацию семантики метатекста неподготовленным коммуникантом. Трудности, возникающие в этом плане, могут быть связаны не только с вариативностью, избирательностью индивидуального подхода к интерпретации одного и того же текста-стимула разными коммуникантами, но и социокультурными особенностями-установками. Так, незнание специфики семантической интерпретации того или иного жеста в определенной культуре коммуникантом-представителем другой культуры может привести не просто к разночтению, двусмысленности, но и к возникновению трудно преодолимых коммуникативных барьеров. Итак, в НПр, представленном тремя уровнями, т.е. поведенческом комплексе, который составляют «слова» различных каналов–«частей» невербальной речи (например, «поза кучера» – прямое, естественное положение головы и тела; жест – хлопанье в ладоши; мимика – веселая улыбка), предикатом будет «слово» или «словосочетание», которые актуализированы, наиболее значимы, несут более весомую семантическую нагрузку в контексте. В нашем примере это «словосочетание», представленное паттернами каналов мимики и жеста, т.е. хлопанье в ладоши и веселая улыбка, эксплицирующие радость и удовольствие у ребенка, которому собираются купить мороженое. Однако в ситуации, когда у родителя вдруг не оказывается необходимой суммы для покупки любимому чаду долгожданного лакомства, мы можем наблюдать, «читать» в качестве реакции одинарный комплекс, т.е. изменение по каналу мимики: ребенок по инерции продолжает хлопать в ладоши, но мгновенно исчезает веселая улыбка, или же появляется «грозный» оскал. Предикатом в данном НПр является именно исчезнувшая улыбка, т.е., в терминологии лингвистики, незамещенная синтаксическая позиция, или семантически новый паттерн – оскал.
Вышеназванные положения основаны на нескольких уже вполне устоявшихся воззрениях в области когнитивной семантики, или концептуалистской теории значений [11], в которой, например, принимается, что значение выражения не может быть сведено к объективному описанию ситуации. Здесь важная роль отводится выбору перспективы «концептуализатора» [3], ракурсу перцептуального объектива, направленного на ситуацию с целью ее запечатления, портретирования. Терминология, связанная с оптическими технологиями, не просто дань красивым метафорам. Как правило, с визуальной репрезентативной системой связана первичность «прочтения» человеком текстов реального, предметного, объективного, внешнего и квазиреального, феноменального, субъективного, внутреннего мира. Исполнение записей текста может быть различным: эксплицитным и имплицитным, доступным восприятию, непосредственным и скрытым, опосредованным, материально воплощенным и идеально-абстрактным (книги, картины, компьютерные программы, внутреннее состояние человека как «не¬записанные» стихи и проза и, конечно, выражение лица человека, поза, ми¬мика, жест). Предвзятость видения реальности и экспликация конкретным субъектом вос¬приятия «картины мира» обусловлены индивидуальной настройкой семантиче¬ского фильтра как системы фоновых предположений, установок и психоло¬гических характеристик субъекта коммуникации, а также – объемом, характером его «пропускной способности» этого фильтра, т.е. степенью сложности когнитивного стиля. Таким образом, речь об объективном видении и отображении действительного «положения дел» идет лишь условно: степень объективности может быть интерпретирована только как степень близости, семантического подобия «картин мира» коммуникантов – говорящего и слушающего, автора и реципиента.
Синтаксический анализ НПр-комплексов допустимо проводить и в русле методики выявления особенностей актуального членения, проявляющегося в динамике смены комплексов невербального поведения и анализе их семантико-синтаксического устройства: тема–фон – это все «старое», понятное, устоявшееся, известное, рема–фигура – это новое, привнесенное, актуальное. При этом с необходимостью должны учитываться зоны семантической интерференции и проекции во взаимоотношениях и взаимовлиянии между компонентами системы «фон – фигура», «тема – рема», «субъект – предикат». Так, одинарный комплекс-НПр, т.е. изменения в поведении по одному каналу, следует рассматривать как рематическое «новшество», как предикат нового НПр, контекстом для понимания которого служит семантический фон предыдущего НПр. Кроме того, экспликация изменяющейся эмоциональной реакции – это всегда новое, актуальное, это всегда рема, всегда предикат. Нельзя вступить в одну и ту же «эмоциональную реку» несколько раз: едва ли можно интерпретировать страх, испытанный в разных ситуациях, как одну и ту же эмоцию. В каждом отдельном случае это будет неповторимый феномен субъективной психической реальности индивида. Например, как нельзя любить одинаково разных людей и даже одного и того же человека в различные периоды жизни. Каждый человек совершенно уверен в уникальности своего чувства, его яркой индивидуальности, именуя его слишком общим словом «любовь».
Именно посредством тема-рематических взаимоотношений, на наш взгляд, осуществляется семантико-синтаксическая связь между паттернами невербального поведения в рамках текста, что позволяет трактовать сущ¬ность сходства и различия между вербальным и невербальным уровнями эмотивного метатекста в процессе речевой ретрансляционной деятельности.

1. Вежбицкая А. Русский язык // Язык. Культура. Познание. – М.: 1996. – С. 44–45.
2. Демьянков В.З. Когнитивизм, когниция, язык и лингвистическая теория // Язык и структуры представления знаний. – М.: Наука, 1992. – С. 42–48.
3. Демьянков В.З. Когнитивная лингвистика как разновидность интерпретирующего подхода // Вопросы языкознания. – М., 1994. № 4. – С. 62–84.
4. Золотова Г.А. Синтаксический словарь: репертуар элементарных единиц русского синтаксиса. – М.: Наука, 1988. – С. 2–4, 438.
5. Лакофф Дж. Лингвистические гештальты // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 10. – М., 1981. – С. 350–368.
6. Левашов В.И. Введение в психосемиатику. – СПб.: Изд-во С.-Петерб.ун-та, 1994. – 57 с.
7. Кубрякова Е.С. Проблемы онтогенеза речевой деятельности // Человеческий фактор в языке. – М.: 1991. – С. 17.
8. Масляев О.И. Психология человека. – Д.: Сталкер, 1998. – С. 24.
9. Самохвалов В.П. Эволюционная психиатрия. – Симферополь: ИМИС НПФ «Движение», 1993. – С. 149.
10. Izard C. Human Emotions. – New York: Appleton, Century, Croft. 1969. – P. 37–61.
11. Lazarus R. S. Cognitive views of human motivation // Cognitive and coping processes in emotion. – N. Y.: Academic Press, 1974. – P. 75.
12. Wierzbicka A. Talking about emotions: semantics, culture and cognition // Cognition and Emotion 6 (3/4). – 1992. – P. 285–319.
13. Wierzbicka A. The semantics of emotions: fear and its relatives in English // Australian Journal of Linguistics 10 (2). – 1990. – P. 359–375.